«То место, где я стою, – единственное, тут я все занимаю и другому стать невозможно.
      Я последнюю рубашку, последний кусок хлеба готов отдать ближнему, но места своего
      уступить никому не могу, и если возьмут его силой, то на месте этом для себя ничего
      не найдут и не поймут, из-за чего я бился, за что стоял».

                                                        М. Пришвин. Дневник 1936 года, 15 октября.

     У этого произведения счастливая судьба: его не проходили в школе, убивая механическим препарированием живую плоть искусства, его волшебной ткани не касались руки режиссера-экранизатора, безразлично, одаренного ли, бездарного. Более того, за всю историю существования повести «Женьшень» не было ни одного отдельного иллюстрированного ее издания.
     Оправдывая свое название «Женьшень», т.е. корень жизни, это маленькое сокровище смиренно и мудро растет себе в недрах русской литературы, с годами только набирая чудодейственную силу.
     Неправда, что нет забытых шедевров. Такой шедевр есть, и в этой забытости официальной печатью и критикой – его счастье, его тайна и прелесть.
     В чем секрет столь странной судьбы произведения писателя, в целом, отнюдь не забытого и не обделенного читательским вниманием (Михаил Пришвин – имя знакомое и любимое нами с детских лет как имя певца родной природы)? Эта загадка тем более удивительна, что написанную в 1932 году повесть писатель определил в лаконичной исповедальной формуле: «Это вещь моя коренная».
     Думается, «Женьшень» выломился, выпал из общего движения современной литературы ввиду уникальности поставленной задачи. Ее можно определить как попытку поиска гармонии и красоты в век, гармонии лишенный и красоту разрушающий.
     Своеобразной была сама реакция современников на повесть. Ею как-то смущенно и тревожно восхищались чуткие к искусству слова А.М. Горький и М. Шолохов. Последний, в частности, писал 28 декабря 1933 года актрисе Камерного театра Гриневой, читавшей с эстрады произведения прозы: «Читали ли Вы его «Корень жизни»? Если нет, – очень советую: прочтите! Такая светлая, мудрая, старческая прозрачность, как вода в роднике. Я недавно прочитал и до нынешнего дня на сердце тепло. Хорошему слову радуешься ведь, как хорошему человеку».
     Определение впечатления от книги, как старческой и прозрачной, данное Шолоховым, спорно. Почтенный возраст автора (60 лет), несомненно, был Шолохову известен. Но тайной оставалось то, что календарный возраст Пришвина не совпадал с возрастом физически-духовным: этот человек и в 70 лет дышал молодо.
     Официальная критика искала в произведении то проповедь погружения в природу, чуждую мировоззрению советского человека, то призыв к активному труду, согласованному с творчеством живых природных сил, то воспевание братства народов. Ведь вещь была создана как отражение впечатлений от запланированной творческой поездки писателя на Дальний Восток в 1931 году, стало быть, должна же была что-то отразить, воспеть, к чему-то призвать. Ускользал от внимания тот факт, что становится очевидным лишь при вдумчивом чтении: Пришвин смещает временные рамки повествования на 30 лет назад: действие повести охватывает временной промежуток с 1904 по 1916 год. Нетрудно догадаться почему.
     Решать вопрос гармонии человека и природы, равновесия духа и инстинкта на материале 30-х годов было затруднительно для художника. Видимо, поэтому место и время действия повести «Женьшень» можно определить словами: заповедный край, заповедные годы.
     Повесть Пришвина глубоко автобиографична, но не следует искать в ней следов подобия с судьбой писателя. Пришвин впервые увидел Дальний Восток в 58 лет – герой «Женьшеня» молод. Писатель не воевал в Манчжурии во время русско-японской кампании, не жил в тайге, не приручал оленей. Вся линия судьбы героя – продукт творческой фантазии.
     Но духовная эволюция Пришвина, его сокровенные от современников подробности личной судьбы, взлеты и падения духа, накал и смерть страстей отразились в повести, как ни в одной из его книг. Это стало ясно лишь после смерти писателя, когда увидели свет его дневники, осветившие его судьбу светом трагической уникальности.
     Оказалось, что почти сорок лет жизни, исполненной творчества, были для Пришвина окрашены воспоминанием о несостоявшейся первой любви: «мучительная и неудавшаяся любовь к исчезнувшей невесте» породила трагедию жизни и, как результат, – импульс к творчеству.
     «Женьшень» в этом плане видится давно созревшим разрешением юношеского конфликта. Повесть обнажает душу любящего и говорит: это было со мной, будет и с тобой, потому что это было и будет всегда.
     Ключевую тему «Женьшеня» составляет тема любви-страсти. Любовь героя возникает и растет в окружении и взаимодействии с девственной, мощной, ежеминутно воспроизводящей себя природой. В повести постоянен мотив оленьего гона, опьянения страстью, борьбы за любовь оленьей ланки, красоты и скрытой драмы естественной жизни оленьего стада. Поразившие писателя своей реликтовой красотой животные, пятнистые дальневосточные олени, становятся равноправными героями повествования наряду с автором и его другом-таежником китайцем Лувеном.
     Во время пребывания писателя на берегу Уссурийского залива, у мыса Гамова, где располагался олений заповедник, Пришвин впервые видит дальневосточных пятнистых оленей. Их блестящие черные глаза и маленькие изящные копытца оставляют в его памяти впечатление небывалой красоты. Недаром китайцы называли ланку (самку оленя) – Хуа-лу, что значит «олень-цветок». Пришвину она казалась воплощением женственности.
     В романтическом воображении героя повести «Женьшень» олень-цветок и любимая женщина как бы сливаются в один образ. Да и сам Пришвин в дневнике 1951 года писал: «Как начался «Женьшень»? Я облазил тайгу на материке по Амурскому заливу, был на островах и везде видел пятнистых оленей, и потом везде мне виделись их прекрасные глаза.
     Под конец я прибыл во Владивосток и тут однажды возле остановки трамвая увидел на солнце женщину, одетую в материю, переливающуюся из зеленого в синее. Сияние материи привлекло меня, и я захотел заглянуть ей в лицо.
     Я только успел заметить, что глаза у нее были, как у оленя, – она повернулась, прыгнула на ступеньку, и вагон покатился. Я бросился вагон догонять, но люди мне помешали.
     Во мне остались от женщины только глаза, а остальное в «Женьшене» все дополнило воображение».
     Из повести: «Рот ее был черный и для животного чрезвычайно маленький, зато уши необыкновенно большие, такие строгие, такие чуткие, и в одном была дырочка: светилась насквозь. Никаких других подробностей я не мог заметить, так захватили мое внимание прекрасные черные блестящие глаза – не глаза, а совсем как цветок, – и я сразу понял, почему китайцы этого драгоценного оленя зовут Хуа-лу, значит – цветок-олень».
     Встретив в тайге Хуа-лу, герой впервые поступает не как охотник, а как поэт, пораженный красотой этого грациозного животного.
     «Я как охотник был себе самому хорошо известен, – признается герой, – но никогда я не думал, не знал, что есть во мне какой-то другой человек, что красота, или что еще там еще, может меня, охотника, связать самого, как оленя, по рукам и ногам. Во мне боролись два человека. Один говорил: «Упустишь мгновение, никогда оно к тебе не возвратится, и ты вечно будешь о нем тосковать. Скорей же хватай, держи, и у тебя будет самка Хуа-лу, самого красивого в мире животного». Другой голос говорил: «Сиди смирно! Прекрасное мгновение можно сохранить, лишь не прикасаясь к нему руками».
     Способность самоотречения ради красоты – не только счастье художника, но и «смертельная боль» его. Превратить прекрасное мгновение в реальность или оставить его прекрасным же воспоминанием – вот из чего он выбирает. Герой идет по второму пути. Судьба дарит ему встречу с женщиной-мечтой.
     Из повести: «Вероятно, я был еще под сильным влиянием грациозного животного возле дерева, опутанного виноградом, что-то в этой незнакомой мне женщине напомнило мне Хуа-лу, и я был уверен, что вот сейчас, как только она обернется, я увижу те прекрасные глаза на лице человека… и дальше, как бы в ответ моему предчувствию, как в сказке о царевне-лебеди, началось превращение. Глаза у нее были до того те же самые, что у Хуа-лу, что все остальное оленье – шерсть, черные губы, сторожкие уши – переделывалось незаметно в человеческие черты, сохраняя в то же время, как у оленя, волшебное сочетание, как бы утвержденную свыше нераздельность правды и красоты».
     Но так же как герой не сумел схватить за копытца Хуа-лу, так же отступает он перед красотой женщины, страшась ограничить ее рамками бытовой реальности. Из личной трагедии рождается золото искусства.
     Огромное влияние на рассказчика в определении своего места в жизни оказывает старый искатель женьшеня, китаец Лувен, в фандзе которого он находит приют на долгие годы. Лувену, в отличие от молодого героя, нет нужды вырабатывать понимание жизни. Оно дано ему с рождения, как и тем «миллионам за тысячи лет», которые уже в земле. Лувен – дитя и властелин тайги, он относится ко всему живому с родственным вниманием, умеет «все на свете оживлять». Он учит своим примером идти в поисках корня жизни «с чистой совестью и никогда не оглядываться назад, в ту сторону, где все уже измято и растоптано. А если чистая совесть есть, то никакой завал не испортит пути».
     У Лувена лирический герой «научился понимать на всю жизнь, не по книгам, а на примере, что культура не в манжетах и запонках, а в родственной связи между людьми».
     С ним герой начинает творческое преобразование природы, и в тяжелые минуты Лувен всегда приходит на помощь и «не прямо, а как-то больше улыбкой всегда сумет напомнить мне, что мой корень жизни цел и только замер на время».
     Для образа Лувена Пришвин использовал факты биографии китайца Ювен Юна, с которым встречался во Владивостоке.
     Долгие годы на письменном столе Пришвина стоял в банке со спиртом корень, похожий своим видом на человека. Пришвин получил его в подарок от Ювен Юна, который был убежден, что этот корень сохраняет молодость и красоту человека, дает ему радость и счастье.
     В отношении писателя убеждение китайского таежника оправдалось полностью. Мало кто из людей сохранил такую одухотворенную красоту и душевную молодость до самой смерти. Силу его обаяния испытывал на себе каждый знакомый с ним человек. В 1940 году 67-летний писатель встретил свою последнюю любовь, окрасившую неиссякаемым светом его благородный мудрый закат.
     Нет, недаром о повести «Женьшень» Пришвиным было сказано: «Эта вещь – моя коренная…».

В.Н. Тумарь,
зав. сектором ЦГБ им. В.И. Ленина

Назад

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA
This question is for testing whether you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.
             _   ____    ____    ____    ____  
___ | | | ___| | _ \ | ___| | _ \
/ __| _ | | |___ \ | |_) | |___ \ | |_) |
| (__ | |_| | ___) | | __/ ___) | | _ <
\___| \___/ |____/ |_| |____/ |_| \_\
Enter the code depicted in ASCII art style.