Прочла роман Олеси Николаевой «Тутти» и призадумалась, как та крыловская ворона. Только не о сыре. Об эволюции того явления, которое самоопределилось в современном литературном процессе как православная литература. С духовной литературой богословов, отцов и иерархов церкви путать ее не стоит. Православная литература в современном ее понимании претендует на светскость и атрибуты художественности: образность, сюжет, стиль. Претендует на широкую популярность. Под эту вывеску лет 15 назад широким фронтом двинулись создатели так называемого православного (ой?) фэнтези, все как одна женщины: Е. Чудинова, Н. Иртенина, Т. Крюкова, Е. Хаецкая, Ю. Вознесенская, Н. Веселовская, Я. Завацкая.
    С фэнтези спрос невелик, был бы сюжет закручен лихо. С языком дело хуже. Только говоря о текстах Елены Хаецкой, есть смысл рассуждать о стиле. На обложках прочих книг имена авторов можно перемещать вполне спокойно – сумма не меняется.
    Есть несколько талантливых писателей-священников: Я. Шипов, А. Авдюгин, В. Гофман, В. Чугунов и др. Правда, содержание их произведений преимущественно сводится к вариациям на тему «случай из практики». Выше воспарять чин не позволяет. Шаг вправо, шаг влево… Сами понимаете.
    Собственно, православный автор, о котором есть смысл говорить, в наличии один, точнее, одна – Олеся Николаева. Тут тебе и поэзия, и проза. Надо сказать, поэт она уникальный, пожалуй, с самым богатым и мощным словарем. Но, как часто сейчас бывает, чем ранее, тем лучше.
    В 90-е годы шедевры шли дружной чередой, в новом веке картина приобрела более унылый оттенок. 20 лет назад выходили из-под пера строки:

              Много нас. И всяк из нас – один
              смотрит в дыры мировых пробоин,
              где стоит пресветлый паладин
              с саблей наголо пречистый воин.
                                    …
              Нас будет в Боге наставлять безбожник,
              учить коммерции – церковник-изувер,
              и сладострастно «Страшный суд» художник
              внесет на блюде в здешний интерьер.
                                     …
              Видно уже сейчас, как я жила:
              сливалась с походкой дней, искушала судьбу,
              целовалась на кладбище, менялась крестами, водку пила,
              стояла на исповедь в очереди, закусив губу.

    Цитирую по памяти, потому что забыть невозможно.
    Теперь же привычные долгие строки на весь лист потеряли свою энергию и как-то не запоминаются. Вообще. Все больше о себе единственной, своем месте в литературной и церковной иерархии. Своем и своих близких. А 5 лет назад стало возможным прочесть и такое:

    А Наталья Ивановна взяла на пробу консервы
     «Печень косули в арманьяке», и была в полном восторге.
    И пошла на другой день в тот же ларек,
    чтоб купить еще 10 банок.
    А продавщица ей говорит…

    И так далее в том же духе целых 6 листов.
    В прозе одним из самых удачных дебютов О. Николаевой стала повесть «Инвалид детства» – остроумная, блестящая по форме, с точно угаданным современным типом литературной дамочки, которая даже в монастыре найдет подиум для демонстрации своих достоинств. Вещь, безусловно, классическая – ее тянет перечитывать.
    Больше сюжетных произведений прозы у О. Николаевой я лично не встречала (если это не так, «пусть старшие товарищи меня поправят»). Содержание ее последних вещей обычно представляет собой цепь событий разной степени важности, последовательность которых не имеет значения. Московская квартира, переделкинская дача, будни литературной тусовки прошлого и настоящего, перипетии внутрицерковных разборок, бесконечная сага с детьми, внуками, животными, чем-то неуловимо напоминающая бытовые реминисценции донцовских романов. Все это густо прошито настойчивым интересом со стороны гэбистов, которых в текстах Николаевой так много, что количество начинает невольно перерастать в качество. И все по воле Божией, мило, с юмором. Правда, юмор несколько своеобразный.
    Вот вам картинка с выставки. Мать писательницы, не любившая ни убирать в доме, ни мыть посуду, иногда нанимала домработниц. В этом греха нет, почему бы не нанять, если есть возможность. Вчитаемся, однако, какими средствами выразительности рисуются их образы. «Неповоротливые девушки без московской прописки». «Ловкие тетеньки с железными зубами». «Матери-одиночки с малолетними детьми». Жизнь у них, естественно, «бесцветная и неинтересная» (хотя почему? Говорят, зубы вставлять – интересный процесс). Но мать писательницы была женщина сострадательная, и чтобы скрасить им процесс уборки, вдохновенно рассказывала им «потрясающие истории из своей жизни». И до того увлекалась процессом, что на табуретке «передвигалась вслед за переменой объекта». (Вообще-то, если уж «объекта», то не «переменой», а «передвижением»).
    Как говорила героиня пьесы Н. Эрдмана: «Я все это себе так рэльефно представила». Мокрая тряпка в руке, пот на лбу, неповоротливое тело плохо поворачивается, корни зубов под железными коронками ноют, ребенок дома больной, а над душой литературная барынька со своими интересными историями.
    Эти несимпатичные домработницы оказывались еще и жадными до чужого добра: и в дар брали, и обворовывали. Ну, естественно, должна же была быть какая-то компенсация за столь изощренное издевательство. Вам так не кажется? Советую испытать на себе.
    А вот бабушка писательницы, «ярая крепостница», разумеется, и полька в придачу (как же без этого), во времена советской власти, лишившей ее возможности наглядно демонстрировать крепостнические замашки, тренирует свои инстинкты перед телевизором.
    Завидя на экране очередного партийного функционера «с надменным и тупым лицом» (других ведь у них не бывает) выдает резюме: «А этого холопа я бы отправила выпороть на конюшню», – и все это с милой польской картавостью. Замечу, ничего не сказано о том, каким образом проявил свою тупость партиец – речью ли, поведением. Не понравился бабуле – и марш на конюшню. О лице самой бабули ничего не говорится, но полагаю, оно у нее со следами былой красоты, властное эдакое, утонченное (других ведь у них не бывает).
    Наверняка этот реликт не дожил до блаженных дней правления бывшего мэра Москвы, осчастливившего столицу, но почему-то уверена, что лицо Юрия Ивановича ей бы очень, ну очень понравилось.
    Но пикантность ситуации даже не в этом. Я на 4 года старше автора «романа о любви». Моя бабушка родилась в 1899 году. Не думаю, что николаевская была старше. Но ведь уже в ту пору крепостных отношений не было ни в России, ни в Польше. Ощутите, какая верность добрым старым традициям благородного сословия! Это ж надо!
    Впрочем, и внучка не без хлыста, о чем сообщает со свойственной ей непосредственностью. Недаром литературное сообщество переполошилось, проведав, что она собирается отхлестать им своего оппонента, – поверили!
    Прочтешь такой пассаж и невольно возопишь вслед за поэтом: «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?»
    Кстати, в среде автора Б. Пастернака чтят, только, вряд ли помнят его строки:

              Превозмогая обожанье,
              Я наблюдал, боготворя.
              Здесь были бабы, слобожане,
              Учащиеся, слесаря.

              В них не было следов холопства,
              Которые кладет нужда,
              И новости и неудобства
              Они несли как господа.

    Видимо, холопство – болезнь излечимая. Чего не скажешь о барстве.
    Все это, в конечном итоге, можно отнести к разряду семейных курьезов. Но есть у нас возможность поговорить о предметах более фундаментальных. Например, о личности Льва Толстого. Перед этим нам предлагают поразмышлять на тему, каким должен быть образ жизни художника. К примеру, Афанасий Фет, с одной стороны, стихи божественные писал, с другой же, пеньку придерживал на пару с Львом Толстым, чтобы подороже продать. Но это так, шутка милая, зато мостик к Толстому перекинут.
    Начинается все, впрочем, вполне безобидно. Даже делается реверанс в сторону писателя. Думаете, за что? А вот в цветущие годы он любил смотреть, как простонародье дерется. Пленных турок подначивал, с местными стравливал за деньги, любовался, как парни здоровенные в ярких рубахах друг другу физиономии расквашивали. Веселая такая потеха, утешительная. Барские забавы, естественно, писательницу умиляют. Это нормально, это хорошо вельми.
    Но потом – ах! – Толстой стал, видите ли, опрощаться, землю начал пахать. Ну, этому, конечно, прощенья нет. Эдак всех писателей в обязательном порядке вдруг да погонят за соху. Мы так не договаривались. И вот тут ввертывается старый, но от этого не менее гнусный анекдот о том, что писатель просто занимался показухой перед пассажирами, заметьте, только курьерских (!) поездов. Так и видишь Толстого с брегетом в руках: «Все, дети мои, мне пора к поезду, людей порадовать».
    Но явственно видишь и другое: физиогномии мелких филистеров той эпохи, с гаденькими улыбочками и смешками смакующими пошлый анекдотец об «известном писателе». Самим-то им за соху встать кишка была тонка.
    А почему бы не предположить, что опрощение, в конце концов, было личным делом Толстого. Может, ему надо было знать, как ощущает себя крестьянин в труде. А то пришлось бы все о собачках Туттях писать да о Жужетках всяких. Для женщины это, в общем-то, простительно (вон как Донцова старается), а вот для мужчины мелковато как-то.
    Затем О. Николаева начинает упрекать Толстого, что он, как-никак великий художник, а красоты никакой в Евангелии не узрел (вообще-то Толстой собственное переложение Евангелия сделал, значит, что-то в нем увидел), художества и бессмертной поэзии там не обнаружил.
    Хотя правоверные иудеи, к примеру, не говорят же, вот, мол, неплохая писательница Олеся Николаева, но не понимает художественной ценности Талмуда и Торы, это непросительно. И мусульмане пренебрежением к Корану не попрекают. О буддистах вообще молчу, им без того некуда деваться от бледнолицых поклонников по обе стороны океана. Свободы совести пока еще никто не отменял.
    Но на этом дело не заканчивается, автор размышляет, а почему, собственно, такое? И приходит к выводу, которым торопится поделиться с читателем: Толстой, де, потому не принимал православную обрядность, что имел на душе страшный грех, которым не смел поделиться со священником на исповеди. У читателя, естественно, ушки на макушке: ну-ну? Разъясняет ситуацию собеседник автора, некий монах Лазарь, видимо, хорошо знакомый с учением З. Фрейда. Он считает нужным конкретизировать этот страшный грех как прелюбодейный, объясняя свою догадку тем, что «слишком уж он (Толстой) обличал его в своих героях, пережимал, что-то в этом было личное, мучительное для него самого, непреображенное. Именно то, как в своем праведном гневе по этому поводу перестарался даже в ущерб художественности, что-то и выдает». Теперь каждый волен фантазировать, что там классик отмочил такого прелюбодейного, что сказать страшно. Механизм сплетни запущен.
    Удивительные мысли иногда посещают головы монастырских подвижников. Нет, право, сам факт интересен. Ведь учение З. Фрейда что дышло, куда повернешь, туда и вышло. А проще: у кого что болит, тот о том и говорит. Так что читатель вполне вправе предположить, что это у монаха Лазаря проблемы с «надрывом» и «пережимом» в определенном вопросе, потому что ничего подобного в произведениях у Толстого нет. О прелюбодейных страстях Лев Николаевич всегда пишет в общих традициях литературы XIX века, не изображая подробностей. Тон его повествования неизменно объективен, даже холоден, беспощадно рассудочен, в отличие от того же Достоевского (кстати, не в него ли стрелы?).
    Возможно, в идеале монах Лазарь предпочитает, чтобы Оленин не заглядывался на Марьяну, Наташа Ростова не сходила с ума по Анатолю, Анна Каренина водила за нос Вронского, оставаясь верной мужу, Нехлюдов не соблазнял Катюшу, герой «Крейцеровой сонаты» хранил девственность до брака. Ну так пусть сядет и напишет. Хотя... Вот перед нами «роман о любви». К собачке, семье, своей тусовке, себе, единственной и неповторимой. Может, вся эта беседа с монахом – не только изящный литературный донос на классика, но нечто большее, интимное: мягкая реклама новой романной формы. Вот, мол, все чинно-благородно, никакого тебе прелюбодеяния. Только скучно смертельно. И противно. Потому что невольно вспоминаются настырные гэбэшники, что в непосредственной близости круги нарезали. «И что Снегурочку тянуло к тому высокому огню?..» Белле Ахатовне тоже, кстати, досталось, сердешной.
    Так что мы имеем в сухом остатке? А в остатке мы имеем, что никакой православной литературы нет. Есть общий литературный процесс, который худо-бедно, но идет себе помаленьку, и в котором отдельные авторы находят свою нишу соответственно мере собственного таланта или бездарности.
    К сожалению, ничего, кроме дешевых сенсаций, пока он не приносит. Зубры вымирают, дети зубров, конечно, не хотят вымирать, но, изнывая во взаимных комплиментах и славословиях, ничего яркого и нового предложить не в силах. Поманила «Цветочным крестом» Елена Колядина, но, сама себя испугавшись, тут же ушла в сериальное воспроизведение. Ничего подобного тому, что творит Аравинд Адига в Индии, Лесли Форбс в Великобритании, Ариэль Бюто, Мюриэль Барбери и Жан-Мари Гюстав Леклезио во Франции, не видно и не слышно.
    Зато днем и ночью трудятся «литературные негры» в цехах по производству коммерческой макулатуры, аж компьютеры трещат. Интересно, часто ли они исповедуются? Такое впечатление, что совесть у них абсолютно спокойна. Впрочем, теперешних не испугаешь обвинениями в прелюбодейных грехах любой степени сложности, каких дохлых собачек не навешивай, – еще и похвастаются. Это вам не классики беззащитные.

В.Н. Тумарь

назад

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA
This question is for testing whether you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.
  _____    ___           __  __           __   
|___ / ( _ ) _ __ \ \/ / _ _ / /_
|_ \ / _ \ | '_ \ \ / | | | | | '_ \
___) | | (_) | | |_) | / \ | |_| | | (_) |
|____/ \___/ | .__/ /_/\_\ \__,_| \___/
|_|
Enter the code depicted in ASCII art style.