Борис Львович Васильев – лучший образец человека чести и долга, патриота, гражданина, из тех, кого в советское время называли «настоящая военная косточка», писатель, своим талантом, всей своей жизнью послужившего Родине. Он родился в 1924 г. в Смоленске. Отец – Васильев Лев Александрович (1892 г. р.), кадровый офицер царской, впоследствии – Красной и Советской армии, «чудом пережил три армейские чистки, бивших больше всего по бывшим офицерам царской армии...». Мать – Алексеева Елена Николаевна (1892 г. р.), из известного старинного дворянского рода, связанного с именами Пушкина и Толстого и с общественным движением XIX века; ее отец и дядя были организаторами народнического кружка, участвовали в создании в Америке коммун фурьеристского типа. Борис Львович участник Второй Мировой войны - ушел на фронт добровольцем после окончания 9-го класса, в 1943 г., после контузии, направлен в Военную академию бронетанковых и механизированных войск. Кадровый военный…
     Советская литература имела совершенно уникальное поколение писателей: Григорий Бакланов, Виктор Астафьев, Борис Васильев… Да, их жизнь пришлась на советскую эпоху, да и писали они, вроде бы, на официально разрешенную тему – что при Хрущеве, что при Брежневе, всегда признавались и легко печатались произведения, говорящие о ЧЕЛОВЕКЕ – прославляющие подвиг солдата… Они были очень талантливы. Ими созданы прекрасные художественные произведения, на настоящем литературном русском языке написанные, к тому ж… Эти книги – честные, и потому никогда не устареют. По сценариям и книгам Б.Л. Васильева снято 15 кинофильмов, в том числе «На пути в Берлин» (1969), «Офицеры» (1971), «А зори здесь тихие» (1972), «Аты-баты, шли солдаты...» (1976), «Завтра была война» (1987) , «Вы чье, старичье?» (1988)... Конечно, не все было так благополучно – какие-то пьесы к постановке в ЦТСА запрещались, наборы пьес рассыпались, но в целом очень многое просто удалось… Борис Васильев нас, читателей, никогда не щадил: концовки его произведений в основном трагичны, ибо он был убежден, что искусство не должно выступать в роли утешителя, его функции – обнажать перед людьми жизненные опасности в любых их проявлениях, будить совесть и учить сочувствию и добру.
     Он умер стариком, и мало, кто заметил, что он ушел. А свет – таланта и личности - остался… Остается честь и память.
     Для читателей - один крохотный, очень теплый отрывок из его воспоминаний – чтобы и у вас теплое ощущение об этом удивительном чистом человеке оставалось…Осенью 1943 года он поступил в Военную академию бронетанковых и механизированных войск имени И.В. Сталина (впоследствии имени Р.Я. Малиновского), где встретил свою будущую жену Зорю Альбертовну Поляк, которая училась в той же академии, ставшую его постоянной спутницей. Драматичный эпизод в начале их совместного пути стал, по словам Бориса Васильева, эпиграфом ко всей последующей жизни: «…Я уже набрал букетик, когда вдруг увидел минную растяжку. Проследил глазами и заметил мину, к которой она вела. И понял, что меня занесло на не разминированный участок обороны. Осторожно развернулся к юной жене, а она оказалась передо мною. Лицом к лицу.
– Мины.
– Я знаю. Боялась кричать, чтобы ты не бросился ко мне. Сейчас мы осторожно поменяемся местами, и ты пойдешь за мной. Шаг в шаг.
– Первым пойду я. Я знаю, как и куда смотреть.
– Нет, ты пойдешь за мной. Я вижу лучше тебя.
Говорили мы почему-то очень тихо, но лейтенант Васильева говорила так, что спорить было бессмысленно. И мы пошли. Шаг в шаг. И – вышли. С той поры я часто попадал на минные поля… Вот уже более шести десятков лет я иду по минному полю нашей жизни за Зориной спиной. И я – счастлив. Я безмерно счастлив, потому что иду за своей любовью. Шаг в шаг»... Душевно…

     Ну, а теперь про тяжелейшее его произведение, очень мало известное – повесть «Жила была Клавочка». Она была опубликована в журнале «Юность» в 1990-е. Нет более экзистенциального, более «фракнловского» произведения! Это история девушки-библиотекаря, которая короткий век прожила и трагически погибла, и во время и по прочтении нет понимания – отчего так? Отчего на ее молодую жизнь пришлось так много лишений, страдания, муки, и так катастрофически мало – СОВСЕМ НЕ БЫЛО – покоя, радости, счастья, утешения… Книга написана и изумительно - читающего она держит в постоянном напряжение – буквально ее можно прочитать за полтора часа на одном дыхании; это еще происходит и потому, что писатель сильнейшим образом задевает наше нравственное чувство, попросту – проверяет на порядочность.

     …Журнальный вариант заканчивался такими словами – «вот жила и нету Клавочки…Промелькнула в нашей жизни как звездочка… Осветила наши жизни светом коротенькой своей… Чтобы смыть с наших душ грязь, компромиссы, ожесточение…»… Читайте, друзья, и каждому из нас самому предстоит ответить на вопрос – для чего была жизнь Клавочки?... ЕСТЬ ЛИ СМЫСЛ В ЖИЗНИ?
Борис Львович Васильев
Жила была Клавочка

     Встать в семь; умыться, прибраться, перекусить, привести себя в порядок,
выйти из дома не позже восьми пятнадцати; автобус, метро с пересадкой, снова
автобус, да еще пять минут ходьбы — девять часов ровно. Четыре часа работы плюс
час перерыв плюс еще четыре часа — уже шесть вечера, день прошел; путь домой, не
спеша, с магазинами — полтора два часа; ужин, да уборка, да стирка, да с
соседкой поболтать, да телик посмотреть — и, пожалуйста, половина двенадцатого,
если не все двенадцать: день да ночь — сутки прочь.
Это — время. Зарплата минус налоги, взносы в профсоюз, комсомол да «черную кассу» — на руки восемьдесят шесть рублей.
Ничего, многие одиночки и меньше получают. Отложим за квартиру, свет, газ, там — лампочка перегорела,
здесь — кран потек: семь в месяц, как ни вертись. На работе — обед в столовке, да дорога тридцать
копеек в день в оба конца, да складчина: то кто то рождается, то кого то
повысили, то праздник, то девичник — двадцать три, проверено. Да каждый день
дома завтрак и ужин, да восемь обедов в субботу с воскресеньями — в общем,
тридцатка, а то и все тридцать три выложишь. И — разное: десятку в город Пронск;
кино или театр или торт себе для веселья; колготки или чулки (рвутся, проклятые,
не поймешь, почему рвутся!) — еще пять, а то и семь, а всего расходов по этой
статье не меньше двадцати. Если все сложить — восемьдесят рублей плюс минус
ерунда. И на всё всё: на платье и белье, на пальто и сапожки, на перчатки и
шапочку, на плащик и кофточку, на юбку и шарфик, на мыло, парикмахерскую,
косметику, на концерт, на выставку или на электричку до природы доехать — на всё
всё без излишеств, без кусочка удовольствия откладывать удается пятерку в месяц.
А мебель? А море? К нему же съездить ой как хочется, глазком одним поглядеть,
как там отдыхают. А Ленинград и Суздаль? А меховой воротничок? А туфельки? А
ресторан, в котором один раз в жизни была? И проигрыватель, пусть хоть трижды
уцененный? А цветы самой себе, чтоб соседке Липатии Аркадьевне сказать:
«Знакомый подарил…»?
     Это — деньги. Время — деньги: ни того нет, ни другого.
Вертись в расчетах, прикидывай, можно ли второй стакан чая выпить или лучше так перебиться:
у Людмилы Павловны скоро день рождения, на подарок скидываться придется, да и на девичник;
так уж «самой» заведено, а она начальница. Значит, надо считать.
И Клава Сомова считала. Шевеля губами и усиленно морща кругленький, как у
ребенка, лобик, складывала, делила и прикидывала, от чего нужно отказаться,
чтобы что то купить, как исхитриться, чтобы чего то не покупать, и сколько раз
можно пойти в кино, чтобы не залезать в долги. У нее никого, решительно никого
не было во всем белом свете, кроме бабки Марковны, которой она ежемесячно
посылала десятку. Это перенапрягало ее бюджет, но мама у края жизни просила за
старуху, и Клава исполняла последнюю волю, хотя бабка эта ни с какой стороны не
приходилась ей ни родственницей, ни даже знакомой. Клава знала в общем мамину
историю, в подробности не вникала и слала деньги безропотно и бесперебойно. Она
свято следовала маминым заветам, потому что считала маму умной, а еще потому,
что ничего не имела, кроме этих заветов. Да и заветов то было всего три.
Первый: жить так, чтобы, боже упаси, не влезть в долги, а, наоборот,
ежемесячно что то откладывать. Хоть рубль мелочью.
     — Одна ты, Клавочка, а советчики далеко. Жизнь длинная: где споткнулась, где
перегнулась, а где и сплоховала.
Клава в деньгах держалась, а в жизни раз сплоховала. Все, правда, за
государственный счет сделали, но стыда нахлебалась. Врачиха три раза на беседу
вызывала, о совести говорила, о женской гордости и о том еще, что нерожавшей
опасно аборт делать: детишек может никогда уж не быть. Но Клава глядела на свои
руки, пылала ушами да твердила, что мама неизлечимо больна, а потому чтоб делали
все поскорее.
     Второй завет — каждый месяц Марковне десятку отсылать. За то, что мама тоже
была одна и в войну не эвакуированной оказалась, а просто беженкой: прибежала в
город Пронск из города Красного в августе сорок первого в чем из постели
выскочила и рухнула от страха и голода на улице Кирова. Очнулась у Марковны — да
так у нее и осталась. После войны в Москву подалась, дочь родила. И ей теперь
завещала бабку Марковну, будто самое бесценное сокровище.
— Себе откажи, а Марковне чтоб каждый месяц. Денег не будет — платье
последнее продай. За добро добром платят. — Мать пожевала искусанными губами. —
А если случится что плохое, если совсем невмоготу станет или обидит кто — к
Марковне поезжай. Поняла? К Марковне.
Клава никогда и в глаза то эту Марковну не видела, а деньги текли и текли,
как при маме: за добро платили чем могли, и эта вырванная с кровью десятка
тяжелее тянула, чем иные тысячи………….»

Материал подготовлен
главным библиотекарем
А.А. Медведевой