После того как феноменология стала практикой в философии и психологии, в методологии науки, мы можем говорить о прикладном аспекте феноменологии во всем современном нам мире. Феноменологическое видение мы прикладываем к решению жизненных задач, ибо мы хотим мыслить точно), следовательно, из всего понятийного спектра опираясь более всего на ассертивность.
    Говорим о новом (сравнительно молодом поколении) в европейской феноменологии. Жану Люку Марьону 68. Ну, и ОВ примерно столько же – ну почти его поколение. А теперь серьезно, если смогу).

    Жан-Люк Марьон – французский феноменолог, дитя школы Деррида – ему повезло… Интересен и отличен тем, что Морис Бланшо шел по пути соединения феноменологии с трантемпоральностью, а Марьон – католическое богословие с феноменологией. Его имя в Европе имеет единственную ассоциацию «теологический поворот в феноменологии 1990-х годов». Базовые исследования его – о Рене Декарте и его роли в истории философской мысли, феноменологические проблемы видимости и данности, христианская теология и этика. Он переводил Декарта и Гуссерля. Посему – кавалер ордена Почетного легиона и офицер ордена Академических пальм. Поскольку я очень сильно «люблю» Декарта, мы вообще не будем говорить о Декарте))). Марьон ближе всех к Эммануэлю Левинасу. Преподавал и в Сорбонне, и в Квебеке, и в Чикаго. Сейчас он руководит Центром картезианских исследований и является одним из соредакторов журнала «Философские исследования». Он необычайно признан в мире. Его труды живут даже на китайском. Премии не перечислить - Шарля Ламбера Академии моральных и политических наук Франции (1978), премия Анри Демаре Французской Академии (1982), Большая премия Французской академии по философии (1992), премия Карла Ясперса (2008). Почётный доктор Утрехтского университета (2005), член Французской Академии (с ноября 2008).

    Публикации на русском языке:
– Из книги Эротический феномен
– О белой теологии Декарта (Введение), пер. Г. В. Вдовиной
– Идол и Дистанция. Журнал «Символ», № 56, пер. Г. В. Вдовиной (недоступная ссылка с 11-05-2013) .
– Перекрестья видимого. – М. : Прогресс-Традиция, 2010.
– Метафизика и феноменология - на смену теологии / пер. Светланы Шолоховой) // Логос 3 (82), 2011. – с. 124-143.

    Одна из постоянно разрабатываемых Ж.-Л. Марьоном тем – изучение возможности теологии, которая была бы способна противостоять хайдеггерианской критике онтотеологии. Есть такой философско-литературный журнал «Логос», он живет и он-лайн. Так в 2011 там было много Марьона.
    Первый публиковавшийся материал «О Даре». Это дискуссия между Жаком Деррида и Жан-Люком Марьоном, которая состоялась осенью 1997 года в августинианском университете Виллановы, посвящена вопросу о даре. Марьон снова объясняет свою позицию, что позволяет ему привлечь внимание к особым феноменам, которые он называет насыщенными.
    Остановимся детальнее с учетом его работы о насыщенных феноменах. Разбирая подробно различные идеи Платона, Аристотеля, великих каппадокийцев, Фомы Аквинского, Декарта, Паскаля, Канта, Хайдеггера, Деррида, Левинаса, Марьон, все-таки, выделяет Гуссерля. Гуссерль в начале двадцатого века прилагал усилия к утверждению возможности философии в эпоху нигилизма, обещая восстановить ее в правах как «первую философию», философию, которая будет началом всякого размышления. И Марьону это очень нравится: философия как условие возможности всякого знания.
    Чтобы объяснить, в чем состоит привилегированная позиция феноменологии, Марьон считает своей обязанностью определить ее принцип. Трудность состоит в том, чтобы предложить определение корректное, четкое и соответствующее задаче. Ни одна из формулировок, предложенных Гуссерлем, для него не хороша:
    - принцип «Назад к самим вещам!» вызывает критические замечания относительно редукции, проведение которой в этом случае носит неявный характер: неясно, о каких именно вещах идет речь и о какой инверсии (переворачивании смысла), позволяющей этому возвращению осуществиться. При определении принципа феноменологии следует обратить внимание на то, что редукция переплетена с даром. Поэтому предлагаемая Марьоном формулировка, имеет вид: «сколько редукции, столько и дара». Феноменология, таким образом, не удостоверяет ego через него самого (опираясь только на мыслимое), но свидетельствует подлинность всего мира, опираясь на данное, как оно дает себя. По Марьону принцип отдавания и является тем основанием, на которое опирается феноменология. Этот принцип оказывается универсальным, так как ничто не исключает дар. Ступеней отдавания может быть неограниченное количество, ибо, ибо - дается даже смерть! …Если обратиться к теории объектов, то дан даже квадратный круг)), поскольку он дан так или иначе до нашего решения относительно его бытия или небытия. Марьон объясняет использование термина «отдавание»: никакое данное не является, предварительно не отдав себя или не найдя себя отданным. Марьон указывает на привычку говорить о «данной проблеме», а не о присутствии: речь идет о вопросе, ответ на который неизвестен, который следует решить, но при этом он не был выбран или предвиден, вопрос этот дается, навязывается, детерминирует; он надвигается как событие, и это наступление маркирует его как данное и утверждает в нем отдавание.
    …Кто понял: забавно здесь то, что этот принцип по сути не первый, а последний!) Никакой другой не следует за ним, кроме того, он не предшествует феномену, а идет следом. Феномену придается неоспоримый приоритет, ему позволено явиться так, как он дает себя, не выдавая ему никаких условий. Феноменология интересуется не теми феноменами, которые уже даны и описаны вполне, но теми, которые еще скрыты и невидимы. Всякая феноменология – и Гуссерля, и Мерло-Понти – привязана к невидимому и стремится вывести его на свет. Но Марьон-то не считает правильным последовать за Гуссерлем, указывавшим на возможность развития «феноменологии неявленного». Для нашего героя это - уже постфеноменология. Что такое постфеноменология, я совершенно не способна понять… Для того, чтобы приблизиться к границе невидимого, Марьон предлагает рассматривать богатые в интуитивном отношении феномены, которым невозможно приписать одно значение. Он думает, что интуицию заслонила инерция, и это так!) И вот он пишет книгу, где интуиция дается через излишек, который невозможно уловить или предвидеть при помощи понятия. Такие феномены Марьон предлагает называть насыщенными. Речь идет о том, что интуитивное аффицирование (воздействие некоего объекта на предмет, способный к восприятию данного воздействия) в рассматриваемых случаях превосходит интенциональное понимание. Марьон приводит пример описания боли: единственное значение, которое мы можем приписать имеющейся интуиции, определимо не всегда (источником боли может быть депрессивное состояние, инфекция и т.д.). Принципиально важным для него здесь является то, что интенциональная направленность на свою боль невозможна. Дело не только в том, что боль ускользает от подобной направленности, но и в том, что инициатива принадлежит феномену: боль застигает врасплох как случайность, наступление которой навязывается как судьба. Мы видим такую интуитивную (от)данность, которая не может предоставить единственный смысл. Марьон говорит в этой связи о группе феноменов: о событии, картине и идоле, плоти, лице.
    Раз уж мы беседовали с ОВ за «Черный квадрат» Малевича и голубя мира Пикассо, продолжим про живопись: феномен картины представляется самым ярким примером того, как Марьон работает с понятием избыточности на материале визуальных объектов. Он приходит к выводу, что видеть великую картину невозможно. Он занимается разрабатыванием «феноменологической теории искусства». Будем помнить при этом, что искусствоведение исходит из представления о картине как завершенном объекте. Умберто Эко их мог бы в секунду раскатать с их аргументацией)))). Мы же различаем «смотреть» и «видеть». Как думает Марьон:
    то, что мы можем воспринимать глазами, нас окружает, оно «всегда есть», оно избыточно, ибо нельзя отвернуться и ничего не увидеть). Он различает ВИДЕТЬ: имея глаза, отдаться массе постоянно возобновляющегося. Блуждание зрения. СМОТРЕТЬ: проводить с этим потоком претендующего на видимость, операции изъятия, наведения объективов, вычленения форм. Сопротивление потоку данного. Сознание работает через сопротивление удару данного и перевод его в визуальное. Это как с электричеством: чем больше сопротивление, тем больше видимого света. Что о художнике? – а он ничего не изобретает, ибо не данного в недостатке)), он страдает от сопротивления избытку данного, пока не позволит ему быть видимым. Художник настолько сопротивляется данному, что добивается того, чтобы оно и стало доступным всем феноменом. Здесь уместен разговор о гениальности.
    Картина еще и останавливает наше блуждание от одного зрелища к другому, превращая его во взгляд. Этот взгляд наполняется картиной, переполняется ею. Цитата: «Разворачивая перед взглядом свою собственную, еще никем не виданную визуальность, картина освобождает взгляд от вписанности в мир. Через превращение невидимого в видимое к визуальности мира добавляется то новое, которое ему уже не принадлежит, но превосходит его и отменяет. Художник занимает сильную властную позицию, потому что новые видимости, достижимые только с его помощью, моделируют видение того визуального, которое уже бытует в мире».
    Картина противоположна объектам мира по степени их представленности. Существенной характеристикой объектов мира является невозможность для них предстать во всей полноте. Часть всегда в тени. В картине же есть всë, в ней нет того, чего ей может не хватать. Она абсолютно интенсивна в том смысле, что ее рамка наполнена только визуальным. «Перед картиной Сезанна «Вид на гору Сен-Виктуар с большого холма» незачем пытаться восстановить вид горы из другой точки, потому что достаточно смотреть на то, что представлено взгляду с небывалой силой, а именно на архитектуру недр горы, которую столь странно приютило колебание зелени, как бы служа ей оправой». В картине ничто не может ускользнуть, не дав себя увидеть – все, что дает себя, сведено здесь к тому, что себя показывает.
    Картина в своей рамке заключает безумную энергию визуального, настолько интенсивного, что наш взгляд не может этого вынести. Такая насыщенность, сгущенность визуального достигает границ того, что может выдержать рама». Марьон в этом велик: «Я есть то, на что я могу смотреть, что я могу вытерпеть».
    Теперь вы сами все разберете просто: например, Пикассо. Он кубист. Вопреки законам естественного зрения, пренебрегая условиями физического опыта в пространстве, – художник доводит картину до гармонии чистой визуальности, совмещая присутствующее и отсутствующее на плоскости одного полотна.
    Марьон выделяет еще одну особенность картины, которая указывает на ее событийный характер: как насыщенный феномен она требует возвращения к себе для повторного осмотра, пересмотра (и музей оказывается той социальной структурой, которая подходит для такого возвращения к образу). Этим она отличается от объектов мира, которые достаточно увидеть один раз, чтобы потом повседневно использовать, уже не видя их. Интенсивность картины требует почти бесконечной последовательности взглядов. С каждым приходом меняется взгляд, меняется и картина. Она – не закрытый объект. Каждая подлинная картина состоит не только из холста, покрытого красками, но и из суммы бесконечных визуальных возможностей, которые могут расширять бесчисленную сумму всех мгновенных взглядов, которые там фиксированы. Жизнь картины развивается как регулятивная идея взглядов, она сопротивляется попыткам конструирования извне, она затягивает, поглощает. Как насыщенный феномен она перестает представлять себя нашему взгляду в качестве объекта, который мы производим.
     Через феноменологическое исследование картины открывается доступ к другим насыщенным феноменам: Марьон говорит о необходимости герменевтики в отношении таких феноменов, как лицо и событие.
    Смотрите, как он строит поле: например, феномен рождения. Рождение – это и событие, и феномен. Рождение совершается в некотором роде до меня и без меня)), оно мною, Аней, может быть восстановлено только косвенно (бумажное свидетельство), и, однако, оно дано мне, оно дает меня мне, и с таким избытком, что этой вспышки интуиций, идущей из рождения, оказывается более чем достаточно для того, чтобы всю последующую жизнь пытаться найти слова для выражения случившегося. То есть, феномен рождения характеризуется данностью, которая не показывает себя.
    Лицо как насыщенный феномен также невидимо: то, что я могу видеть в лице Другого, это бесконечно сменяющие друг друга выражения. Они оказываются настолько сложными, что невозможно ухватить то, что выражает лицо, при помощи каких-либо понятий. «Выражение лица отсылает к бесконечности значений». То, что говорит лицо, и то, что оно выражает, не совпадает, поэтому доверие может быть единственным доступом к лицу. Чтобы достичь «истины лица», требуется бесконечное время: процедура герменевтики не может завершиться даже при наступлении события смерти, так как за ним начинается работа траура. И здесь – предел феноменологии.
    Надо принять, что все эти феномены превосходят наши возможности в отношении их конституирования при помощи фиксированного значения. Их поле – это эффект, производимый на нас. Эффект потопления нашего взгляда. Не дурак Марьон, да?.... )))
    Предлагая свой проект феноменологии, Марьон не устает говорить о границах: «Исследование в области философии имеет свои ограничения, за которыми философия уже не компетентна». Вот так. Но почему его идеи играют значительную роль в современной ситуации мира и человека? Потому, что его феноменология претендует на то, чтобы включить в себя столь многое, так сводит теологию и феноменологию, что оформляется феноменология, из которой нельзя выйти, которая на все дает ответ и в этом смысле является безграничной.

    Пока этого хватит. Буду жива, поговорим о книге Марьона «Идол и дистанция». Не скучно. Говорим о том, как Бог мыслится в философии, чем Бог феноменологии отличается от Бога метафизики. Короче, о том, что этот мужик сделал со страданием Ницше, превращенным больным миром в тренд – «Бог умер». Об удаленности божественного и лике Отца, о дистанции сыновства. Это уже интересно мне).

    Анализ, даже самый быстрый, только внутри-исторический, показывает нам, что католическое богословие продолжает свое развитие. Православное – нет. Последней фигурой, как-то вообще работавшей с догмой, был св. Дионисий Ареопагит, От богословия Ареопагита движется мысль Марьона о тренде «Бог умер» и о Даре.
    Итак, Ницше задал некий лейтмотив, но какой смысл может иметь понятие «смерти Бога». Чем должен быть «Бог», способный умереть, и что должно было случиться с нами, чтобы нас постигла «смерть Бога»? Марьон осмеливается утверждать, что Бог неуловим сачками любого размера: трендами, рамками, представлениями. То, что умирает, есть идол Бога. Существо идола искусственно. Идол не делает Бога зримым — БОЖЕСТВЕННОЕ ЗРИМО В АКТЕ ТВОРЧЕСТВА. Идол способен лишь, что называется, «предоставить Бога в наше распоряжение».
    Марьон подробно рассматривает самые разные формы, которые может принимать идол Бога. Например::
    - онто-теология. Идол морали и его антипод (собственно Ницше), Бытие противопоставляется сущему («онтологическое различие» Хайдеггера). Сущее – Другой - противопоставляется бытию (см. «онтологическое различие» у Э. Левинаса) и т.д. Я что пытаюсь сказать: что в основе любой формы идолопоклонства лежит попытка присвоения божественного, одна и та же фигура власти, То есть на глазах схлопывается дистанция между трансформированным в идола Богом и человеком.
    Здесь мы с вами вводим новый термин, активно используемый Марьоном: ИДОЛАТРИЯ суть ИДОЛОПОКЛОНСТВО. И второе: мы имеем субъекты и предикаты. Нас интересует второе, так как давно-давно я уже писала о значении и о первичности глаголов: актуально то, что передает движение, трасформацию, трансфигурацию – если мы говорим необъяснимых изменениях)). Предикатив - категория состояния — слова, обозначающие статическое состояние и выступающие в функции сказуемого безличного предложения. Термин «предикатив» был введён чешскими лингвистами во второй половине XX века и применялся к той группе слов, которая в русской лингвистической литературе ранее получила название «категория состояния». Дискурс — это общественные практики, выраженные посредством символов, где язык — всего лишь часть этого явления. А так как любой общественный опыт имеет тенденцию производить отнюдь не иллюзорный объект, который можно почувствовать на собственной шкуре, и этот объект потом становится ссылкой на этот опыт, то, как говорит Деррида — «всё дискурс».
    И вот Марьон пытается нам сказать, что современный предикативный дискурс выражает присвоение божественного и его объективацию. То есть при идолатрии Бог всегда мыслится как объект: объект познания, манипуляций и т. д. Марьон предлагает нам выход из «смерти Бога»: радикально изменить диспозицию. Вместо присвоения — принятие и передача дара, вместо «схватывания» божественного — неустранимая дистанция. Тогда Дар может быть осуществлен, ибо уже не сливается с дарителем и одариваемым и позволяет Дарителю явить себя в самом дарении. Иконически явить Образ Отца. Иконически в противовес идолатрическому, в принципе отцовство не вмещающему.
    И вот здесь Марьон делает такой «ход лошадью»: он берет мотив хранения дистанции поэтический у Гёльдерлина, на котором Ницще рос – не глупо, да?, а базовый понятийный и богословский — у Дионисия Ареопагита. Хранимая дистанция становится хранящей!
    У Ареопагита он берет модус речи, который способен именно иконически отображать дистанцию Бога: речь не предикативную, но хвалебную, воспевающую Бога. Не «я попощусь, а ты мне ПОДАЙ ГОСПОДИ или ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ, не потому, что я хочу твоей милости, а потому что мне примитивно страшно», а «СЛАВА ЗА ВСЕ! СЛАВА ЗА ДАР и ДАРЫ!» Это разница.
    Иконическое богословие Ареопагита — центральный пункт всей книги Марьона. Фигура Дионисия и его наследие одинаково значимы для католиков и православных. Он символ единства христианской мысли.
    Во-первых, об очевидности. То, что называют «смертью Бога», не означает, что Бог вышел из игры, а указывает на современную форму Его неколебимой и вечной верности. Важно, что Сам Бог говорит о Себе в откровении устами Христа, а именно: от Него получает свое имя всякое отцовство на небе и на земле:
     «…никакая «смерть Бога» не заходит так далеко, как оставленность Христа Отцом в Святую Пятницу; но из адской бездны, разверзающейся в самой сердцевине нашей истории, раз и навсегда исходит непреходящее сыновство, коим исповедуется вечное отцовство Отца. Являя Себя Отцом, Бог присутствует в самой своей сокрытости. Вот почему после того, как Христос был сыном в меру этой дистанции, любая «смерть Бога», любая «гибель богов» находит свою истину и преодолевается в пустыне, которая ширится по мере того, как Сын проходит ее, идя к Отцу. Жизнь Троицы заранее принимает в себя все наши отчаяния, в том числе отчаяние метафизики: принимает с тем большей спокойной серьезностью и с тем большей грозностью, что они рождены любовью…»
    Говорить о «смерти Бога» в тринитарной перспективе означает рискнуть обратиться к богословию божественных имен.
    Необходимо чуть-чуть поговорить о «тринитарности», чтобы все с текстом справились. Глубинным логическим архетипом европейской цивилизации, формализованным в аристотелевской логике в виде «закона исключённого третьего», является бинарный подход. Столетия научно-технического прогресса сформировали в сознании человечества аналитический стиль мышления. Анализ стал синонимом научного исследования вообще. Он начинается с различения, сопоставления, противопоставления. Число элементов в отдельном акте может быть различным. Простейший вариант – дихотомия. И этот способ стал доминирующим. В обиходе: вперёд-назад, хорошо-плохо. В литературе: "Отцы и дети", "Война и мир", "Преступление и наказание". В философии: субъект-объект, необходимость-случайность, материализм-идеализм. По этой схеме произошло и деление наук на естественные и гуманитарные, теоретические и экспериментальные, фундаментальные и прикладные. Бинарная схема, внедрённая в привычный стереотип веками анализа, оказалась беспомощной перед проблемой синтеза. В основе тринитарного подхода лежит принцип триадности как универсальный принцип системного структурирования. Тем более холизм, которого придерживаюсь во взглядах я, основан на таком понимании мира, когда целое доминирует, предшествует своим частям. Больше я уже не могу углубляться. Но если вы прочитаете работы Бориса Раушенбаха о Троице в основе всего, от агрономии до космологии и аэронавтики, все будет понятно и без меня.
    А мы о Божественных именах. Это тема тяжелая, и закат догматической теологии случайным не был... Любое слово, которым мы зовем Бога, глагол или его формы от причастия до отглагольного существительного: Сущий, Милующий, Творец, Создатель, Пантократор и т.д. Это правильно, ибо Божья суть – НЕПРЕКРАЩАЮЩЕЕСЯ ТВОРЧЕСТВО, ВЕЧНОЕ ТВОРЕНИЕ, НЕПРЕХОДЯЩИЙ АКТ ДЕЙСТВИЯ, ДИКТУЕМОГО БЕЗГАРНИЧНОЙ ЛЮБОВЬЮ К ТВАРИ. Так вот замысел Дионисия, привлекательный для Марьона, это переработка языка. Переработать его настолько глубоко, чтобы он более не входил в методологическое противоречие с тем, что он дерзает возвещать: апофатическое определение как попытку «уловления» убрать, сменить на хвалебный дискурс. Так будет создана дистанция. И дистанция в нашем времени, времени, когда «Бог умер», отсылает к другой очевидности: к различию. И, прежде всего — к онтологическому различию. Надо понять - что за дело Богу (каким Его видит отныне этот хвалебный дискурс) до Бытия? Деррида очень трудно объясняет онтологическое различие… Я не понимаю, что такое двойная критическая дистанция. Проще X. Урс фон Бальтазар: Богу до Бытия такое дело - предвечен Его Дар хранения Бытия, и в нем Отец, прощая, дарует нас Сыну, создавая этим даром дистанцию, тем самым создавая свою икону. Так Они со-существуют, Отец и Сын: неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно. Что нам с того? А то, что мы имеем еще больше: не дар, а Дары:
    Бытия
    Богосыновства. Которое абсолютно доступно при внутренней свободе, исключающей любой уровень идолатрии, и языке, воспроизводящем свободно хвалебный дискурс.

    В сухой выжимке весь Марьон).

Назад