И думаю я, милый мой, о любви. Можно ли представить ее объективно, вне нас? Если можно, она должна быть неслыханно высокого мнения о нас. И это сказалось прежде всего в том, с какой последовательностью,
как настойчиво и энергично она затрудняла нам жизнь.
Едва ли не с первых дней нашего знакомства она разлучила нас и потом занималась этим в течение десятилетий. Она охраняла нас от пошлости.
Она наградила нас тайной, без которой не может быть подлинной любви и которая сохраняет ее от распада.

В. Каверин «Перед зеркалом»
(из письма Лизы Тураевой)


     Редкое счастье – прочитать хорошую книгу впервые. Такое счастье выпало и мне. На шестом десятке я прочитала впервые роман Вениамина Каверина «Перед зеркалом». Видимо, в год его появления в печати (1971) у меня были более насущные для возраста проблемы. Прочти я его тогда, возможно, он не оставил бы такого впечатления.
     Перевернув последнюю его страницу, понимаешь, почему писатель ценил этот роман больше других своих произведений, – это один из лучших в мировой литературе романов о любви. В 70-е годы XX века он буквально всколыхнул читательскую публику. Сегодня он незаслуженно забыт.
     Немалую роль в моем обращении к работе над прототипикой романа сыграло посещение в 2013 году Псковской областной библиотеки для детей и юношества им. В. Каверина и ее музея, посвященного роману «Два капитана». Меня заинтересовала тема работы писателя с жизненным материалом при создании своих произведений, тем более, что в основу романа «Перед зеркалом» легла переписка реальных людей: художницы-эмигрантки Лидии Никаноровой и профессора математики Павла Александровича Безсонова, которая продолжалась 25 лет.

         

     В романе они выведены под именами Лизы Тураевой и Константина Карновского.
     Роман послужил своеобразным ответом на вопросы, поставленные эпохой 60-х годов XX века (надо заметить, что эту задачу В. Каверин себе не ставил).
     В эту славную эпоху в интеллигентской среде столичных городов была популярна тема противопоставления физиков и лириков. Благодаря успехам советской науки, прорыву в космос, триумфу атомной энергетики и проч. физики котировались очень высоко. Это вызывало ностальгические настроения, которые нашли выражение в знаменитых тогда строках:
               Что-то физики в почете,
               Что-то лирики в загоне…
     Роман определенно приводит к мысли, что противопоставление надуманно и ложно. Физики и лирики тяготеют друг к другу, как разнополюсные элементы, и необходимы друг другу, так как друг друга дополняют. Внешняя разница менталитетов и темпераментов не может скрыть их внутренней взаимной заинтересованности, что и происходит с героями романа В. Каверина. От страницы к странице растет на наших глазах эта сила притяжения, чтобы в финале соединить героев во времени навсегда.
     Герои романа встречаются на гимназическом балу. Он – студент-математик, сдержанный, рассудочный, целеустремленный. Она – гимназистка, по первому впечатлению похожая «на ее же собственный подкрахмаленный передник», эмоциональная, безрассудная, непосредственная, порывистая.
     В ходе их переписки мы наблюдаем рождение и развитие чувства, которое побеждает несовместимость характеров, споры и обиды, возвращение нераспечатанных писем, долгие разлуки, сближение с другими, – чувства, заставляющие принять в себя чужого человека как второе я.
     В. Каверин пишет:
     «Они ссорились часто, Лиза не раз жаловалась, что в ответ на ее письма он «окатывает ее ведром холодной воды, да еще с сосульками». В прошлом декабре, когда он посоветовал ей «найти себя», переписка прекратилась. Но стоило ему через два-три месяца послать ей несколько ласковых слов – и все началось сначала».
     Судьба разводит героев и снова сводит. Павел Карновский колесит по стране, охваченной энтузиазмом преображения. Лиза Тураева оказывается в эмиграции: Константинополь, Париж, Корсика. Один делает научную карьеру, другая, разрывая тиски нужды, осуществляет свою мечту стать художником. И оба черпают силы в своей любви, в памяти о редких встречах, в надежде на окончательное соединение.
     Читать роман непросто: основной текст – письма. К тому же приступать к нему бессмысленно, не имея хоть минимальной осведомленности об изображаемой эпохе (10–20-е годы XX века) и ее культуре. Но как у всякого шедевра, у него есть свойство дарить целый мир мыслей, переживаний, духовных открытий.
     Из всех прототипов героев романа самой таинственной фигурой оказался Павел Александрович Безсонов, подписывавший свои письма именем героя норвежского писателя Кнута Гамсуна «Пан». Вот текст его автобиографии:
     «Родился я в Казани в 1889 году. Мое детство прошло в доме Кузнецова на Большой Проломной улице, где длинный подъезд спускается в довольно грязный двор с уборной в центре и колодцем в дальнем левом углу. Дом населен беднотой с массой детей, главным образом евреями, связанными с «Толчком» (Толкучим рынком). У моего отца была «полулавка» с железом, что позволяло ему кормить мать с семью детьми. Отец умер, когда мне было 10 лет. В 1904 г. я после приходской школы закончил 4-классное городское училище. Весной 1907 г. я сдал экстерном экзамены в гимназию, а осенью меня приняли в 6 класс. Гимназию я закончил с золотой медалью и не мудрено (в 21 год). Мне кажется, я познакомился с Лидией Никаноровой в 1909 г. на балу. Я поступил на физико-математический факультет Казанского университета в 1910 г. и закончил курс в 1916 г. По окончании был оставлен в университете для подготовки к профессорскому званию.
     В январе 1918 г. я был избран профессором математики Казанского Политехнического института. В конце 1920 г. выехал в научную командировку в Москву. В 1935-1938 гг. я получил присужденную мне ВАК(ом) ученую степень кандидата физико-математических наук и ученое звание профессора на кафедре математики без защиты докторской диссертации на основе моих печатных научных работ. Мне удалось напечатать две работы во Франции. Одну – в отчетах Французской академии, другую – в журнале Французского Математического общества, что дало мне возможность хлопотать о командировке во Францию в 1925 и 1928 годах».
     В своей статье 1973 года «Старые письма» В. Каверин в свойственной ему таинственной манере, объясняемой, скорее всего, тем, что прототип романа еще был жив, дает ему следующие характеристики:
     «Лет восемь тому назад мне позвонил почтенный ученый, с которым я встречался очень редко – на новогодних вечерах в доме общих знакомых. Он производил впечатление человека сдержанного, скромного, прожившего такую же сознательно-ограниченную, сдержанную жизнь. Мне не случалось слышать его мнений ни в политических, ни в научных разговорах…»
     «У него был серьезный, вспоминающий взгляд, когда я приписал Р. теорию сознательного одиночества и подтвердил ее цитатами из писем.
     – Нет, не одиночество, почему же? – мягко возразил он. – Скорее страх перед машинальностью. Мещанство зависимости – вот что меня тогда пугало. Молодость-то ведь была задавленная, нищая! Много унижений в том возрасте, когда складывается характер, много чтения и мало сна. Спать хотелось постоянно – опасное, кстати сказать, состояние! Вы помните чеховскую Варьку, которой так хочется спать, что она душит ребенка? Были, конечно, и теории. Кратко одну из них можно было выразить так: «Ну, подождите же, я вам еще покажу!»
     – Это относилось к женщинам?
     Он улыбнулся, лицо смягчилось, глаза потеплели.
– Мы познакомились на гимназическом балу в Симбирске, и я, разумеется, не придал этой встрече никакого значения. Но она была уже и грациозная и смелая, словом, та самая, которую вы сегодня решили защищать от меня.
     Он снова улыбнулся, на этот раз грустно.
     – А я в те годы как раз добрался до своей гамсуновской свободы. Это было в тысяча девятьсот двенадцатом году – Гамсун был тогда моим богом. Зарабатывал я уроками очень недурно, до тридцати пяти рублей в месяц. И мечтал о свободе личности, не прописной, а подлинной – предприятие для нашего великого столетия почти фантастическое».
     Еще большие сюрпризы ожидают нас при обращении к официальным документам. В библиографическом издании «Математика в СССР за 40 лет (1917–1957)», изданном в 1959 году, датой рождения П.А. Безсонова обозначено 26 июня 1889 года,

    
а в Библиографическом словаре Казанского университета, изданном в 2004 году – 29 июня и не указана дата смерти,
    
хотя сомнительно, что Безсонов дожил до 2004 года, и ничего, кроме двух фотографий, и тех найденных с большим трудом в пространстве Интернета. И это о человеке, необыкновенно одаренном, который сделал себя сам, пройдя за короткое время путь от нищего мальчика с Проломной улицы г. Казани до математика, успешно делающего доклад во Французской Академии на французском языке.

     Прототипом Лизы Тураевой, главной героини, стала Лидия Никанорова, художница русской эмиграции первой волны, совершенно неизвестная в России. Самая ранняя ее фотография, на которой мы можем ее увидеть – та, где она запечатлена в качестве модели, позирующей перед мужем, художником Георгием Артемовым.
     Вот как описывает эту фотографию В. Каверин в романе «Перед зеркалом»:
     «Перед мольбертом, на котором стоял начатый картон, держа кисти в руках, сидел художник, без сомнения, Гордеев, а в центре – серьезная, причесанная на прямой пробор, в свободном, легком платье, оставлявшем голыми руки и шею, ему позировала Лиза. В том, как она держала руки, легко соединив узкие, длинные кисти, в покорности, странно противоречившей гордому повороту головы, в линии шеи, плавно переходящей в плечи, во всем была скромная женственность – ее слабость и сила. И такая же, схваченная несколькими линиями, она была намечена на картоне».
     Лидия Андреевна Никанорова (Артемова) родилась в Брест-Литовске 23 марта 1895 года в семье бедного армейского офицера. Семья часто переезжала с места на место, и Лида постоянно меняла провинциальные города и гимназии. Круг чтения достаточно широк: В.О. Ключевский, Г. Ибсен, В.Г. Белинский, Мария Башкирцева, О. Уайльд, П.А. Кропоткин, К. Гамсун, Д.С. Мережковский, Ф.М. Достоевский, А.П. Чехов. Лида учится лучше своих сверстниц, но нет круга общения, нет приличной библиотеки. Одиночество, мечта об учебе в Петербурге, за границей, нужда в друге... Собственно, с этого и начинается переписка, а затем − и роман с Павлом Александровичем Безсоновым.
     Следуя примеру Безсонова, Лида поступает на математическое отделение Бестужевских курсов в Петербурге, хотя больше интересуется живописью и музыкой. Лида поступает в мастерскую М.В. Добужинского и А.Е. Яковлева. Но через год эстетика «Мира искусства» перестает ее удовлетворять, она уходит из мастерской. Ее захватывает византийская культура, которая помогает ей найти собственный «угол зрения» в живописи.
     Перед революцией она застревает в Ялте, связи с Россией обрываются, Безсонов не может найти ее следы в мареве Гражданской войны. Живет она в семье известного драматурга Сергея Александровича Найденова (1868−1922), друга Чехова и Бунина. Лида в Ялте бедствует, она отрезана от Петербурга, неизвестно, где Павел Безсонов. Вот письмо С.А. Найденова к Безсонову, в котором описывается ее жизнь в Ялте: «Жила она здесь в последнее время ”надрывно“, рабой настроений, рабой своенравного своего сердца... Когда наступал период увлечения ее живописью, жизнь ее становилась более ясной, осмысленной и направленной к одной цели: сделаться профессиональной художницей. Одна из ее работ – мой портрет (масло) до сих пор украшает мою комнату и тоже была на выставке... Несомненно – живопись могла бы быть путеводителем ее жизненного пути, но ей убийственно мешали, прежде всего, материальные обстоятельства: ее два раза обокрали, и она ходила в платьях с чужого тела, что стесняло ее и эстетически коробило... Билась, как рыба об лед, живя уроками... Жаль ее, она талантливый человек, но женщина властвует в ней, она верит в свое женское счастье, а не в счастье человека от самого себя. В этом ее драма».
     Жизнь в Ялте в 1920 году постепенно замирала. Лида на утлом суденышке покидает Крым. Впереди − «константинопольский период» творчества Никаноровой (1920−1923). Осуществилась мечта увидеть Византию своими глазами, великое средневековое искусство, сияющее в мозаиках и фресках церкви Кахрие-Джами, которые она копирует по заказу Британского музея. В Константинополе она сближается с художником Георгием Артемовым, который впоследствии вызывает ее в Париж.
     С 1923 начинается «французский» период жизни художницы (1923 – 1938). Париж начинается с каторжной работы – росписи кабаре «Кавказский погребок». Мода в Париже на экзотику обеспечила грандиозный успех кабаре у богатой русской публики. ”Кавказский погребок“ в первую очередь посещали русские, без сожаления, проматывавшие здесь остатки своих состояний. В романе Лиза признается: «... для меня эта ресторанная работа на заказ – мучительна, унизительна. Пишу для себя только в редкие свободные дни, и, странно сказать, именно эти полуголодные дни украшают мое существование».
Существование Лидии Никаноровой в Париже поддерживали письма из России. Они текли как реки воды живой, укрепляя, наполняя жизнь смыслом и радостью.
     Русские художники стремятся выжить и завоевать французскую столицу. Георгий Артемов, муж Лидии, не только декоратор модных русских ресторанов, он выдвигается как талантливый скульптор-анималист, успешно участвует во многих парижских выставках, завоевывая золотые и серебряные медали. Но жизнь в Париже все равно дорога, дороги и дерево, с которым он работает, и мастерская. Приходилось туго. Для работы по дереву было гораздо дешевле и удобнее уезжать на Корсику и там покупать дерево для скульптур и барельефов и работать, живя в очень примитивных, но баснословно дешевых условиях.
     С 1924 по 1928 год начинается «корсиканский» период творчества Лидии Никаноровой, наиболее цельный и плодотворный, известный нам по живописным полотнам в собрании Мари Артемовой-Теста, дочери Г. Артемова от второго брака, и по письмам Лидии в Москву. В письмах – упоение природой Корсики, благодатностью этого места, напоминающего горы родного Крыма. Художница много пишет: этюды, портреты, создает свой автопортрет.
     В 1925 году Безсонов добивается научной командировки в Европу и встречается с Лидией и Артемовым в Париже. Видимо, роман Каверина достоверно описывает все неловкости, связанные с этой встречей втроем. В 1928 году Павел Александрович опять в Париже, Лида в это время на Корсике. Они не встречаются.
     Переписка с Безсоновым продолжалась до 1935 года, потом и это стало невозможным. 1 августа 1938 года Лидия Никанорова умирает от рака. Павел Александрович до конца жизни берег письма Лиды. Когда немцы в 1941 году подходили к Москве, он переплел их в три кожаные тетради, надеясь, что они сохранятся.
     Письмами Лидии Никаноровой, выведенной под именем Лизы Тураевой, занято основное пространство романа «Перед зеркалом». Читатель погружается в духовный мир реального человека, чей образ практически неотличим от создаваемого писателем.
     Лиза Тураева сама избирает себе адресат письма, первая пишет Константину Карновскому. Но видимая параллель ее образа с образом Татьяны Лариной обманчива. Татьяна влюблена, Онегин пленяет ее воображение раз и навсегда, Лизе Тураевой Константин нужен не как возлюбленный, а как друг по переписке. Посыл, возможно, и один – духовное одиночество, но побуждения разные, так же как и объекты внимания: Онегин – светский баловень, Карновский – разночинец, имеющий на иждивении семью (мать и сестер), уроки, учебу в университете за свой счет. Этот молодой человек привык просчитывать все свои действия наперед, действует только из соображения пользы. Он умен, целеустремленно деятелен, и этим отличается от мещанской среды, из которой вышел сам и которая окружает героиню. Этим же он ей и интересен. Она же поначалу ему совершенно не интересна, и воспринимает он ее по-мужски традиционно – как влюбленную девочку. Извечный конфликт физиков и лириков здесь представлен воочию. Лиза – лирик, причем ее изначальная константа сопряжена в ней с какой-то стихийной раскрепощенностью, духовной свободой. Она – не «барышня», круг узко обывательских представлений о женском счастье ей чужд. Окончательный выход ее отношений с Карновским на уровень духовного общения происходит после неудачной попытки войти в его семью, которая в силу своих мещанских установок ее органически не приемлет. Итак, брак невозможен, и это ответ тем читателям, кто всех мечтает переженить: «Ах, почему такие люди разлучены судьбой?» Да они разлучены изначально! Потому что обывательская стезя не для них, они в постоянном поиске смысла существования, и в этих поисках становятся нужны друг другу, как подлинник отражению, именно потому, что разные. Она дает ему возможность жить в пространстве искусства, сердца, эмоций, разнообразия человеческих привязанностей. Он же для нее – незыблемая доминанта долга, постоянства, служения Родине.
     Физическая составляющая их любви не становится ни самоцелью, ни причиной ревности и страданий: он спокойно переживает ее браки, она – его немногочисленные привязанности. Их любовь духовна. Это полное понимание и приятие друг друга, совершенное до идеала, даже не родственно-кровное, «просто люди еще не придумали этому названия», – как говорит одна из героинь пьесы А. Володина «Старшая сестра».
     К сожалению, помимо прекрасных душевных качеств, таких как тонкий эстетический вкус, искренность, любознательность, доброта, умение самозабвенно любить, мы должны отметить магистральную черту характера, как прототипа, так и героини (поскольку сведения о ней мы черпаем из реальной переписки и реальной биографии) – полное отсутствие такого качества, как самодостаточность личности.
     Самодостаточная личность не ищет счастья на стороне, в окружении, в обстановке. Она сама строит счастье из любых обстоятельств. Ей не нужен внешний мотор, паровозик. Она сама – двигатель, кузнец своего счастья. Она – работник. Таков герой романа. «Лиза-Лида» – вагончик. Ей нужна обстановка, условия, окружение, кто-то, кто ее влек к прекрасному будущему, которое всегда «там, где нас нет» – в данном случае в Париже.
     Добравшись до цели, она с удивлением узнает, что город, в котором, как ей казалось, «бьется пульс современного искусства» жаден, холоден к приезжим и равнодушен к этому самому искусству, если оно не обслуживает его развлекательной индустрии и обывательских потребностей, и что эти пороки охотно перенимают от города и люди, поселяющиеся в нем. Из Парижа она вместе с мужем перебирается в провинцию, потом на Корсику в поисках дешевизны и красивых пейзажей и раздает плоды своих трудов за продукты и мизерные деньги.
     Гораздо больше материалов о прототипе мужа Лизы Тураевой Георгии Гордееве, который в жизни был художником Георгием Калистратовичем Артемовым. Он родился 17 февраля 1892 года в станице Урюпинской, в области Войска Донского. Учился в Новочеркасском кадетском корпусе, рано проявил себя как художник. Совершенствовал свое искусство в Ростове, Москве, Париже. В Первой мировой войне сражался в составе Иностранного полка во Франции, был ранен. Возвратившись в Россию после революции 1917 года, в неразберихе Гражданской войны Артемов считал своим долгом встать на сторону «зеленых», которые провозгласили передачу земли крестьянам без всяких условий. Однако вскоре художник перешел в войска барона Врангеля, где служил офицером связи. Когда же эта армия потерпела поражение, вместе с остатками врангелевских сил Георгий в 1920 году был вынужден эвакуироваться в Константинополь – практически без денег и документов. Там он вступает в Союз русских художников и знакомится с молодой акварелисткой Лидией Никаноровой.
     После двух лет в Константинополе Артемов получает французскую визу (как ветеран войны за Францию) и вызывает к себе Лидию. В столице Франции Артемов объединяется со своими коллегами в артель по изготовлению деревянной скульптуры, а позже становится одним из самых востребованных декораторов интерьеров. Артемов работает для кино, участвует в оформлении знаменитых «балов художников», выставляется в ежегодном Салоне художников-декораторов, где удостаивается серебряной и золотых медалей. Несколько лет живет и работает на Корсике в Бонифаччо.
     На какое-то время удача снова улыбнулась супругам: архитектор Жак Солонье заказывает им роспись замка в Верьер-ле-Бьюссон в тридцати километрах к юго-западу от Парижа. Гонорар за эту работу позволил Артемовым приобрести в 1930 году небольшой дом в парижском пригороде Кламар, ставшем в ту пору местом средоточия русских эмигрантов. В доме нередко бывали знаменитые люди и целые эмигрантские семьи: Булгаковы, Трубецкие, Рейтлингеры, а также Марина Цветаева с дочерью и сыном. Супруги работают, выставляются, ведут богемную жизнь.
     После смерти жены в 1938 году, по прошествии 5 лет, Артемов женится на состоятельной французской художнице Жанне Астр-Доат и достигает, наконец, материального благополучия, которое позволяет ему свободно творить. Георгий Артемов скончался 9 июля 1965 года. Он похоронен на кладбище в Водрёй, в одной могиле с Лидией Никаноровой.
     Дочь Георгия Артемова Мари Артемова-Теста в стремлении продвинуть творчество отца с типичным буржуазным снобизмом пытается иконизировать его образ, доказывая, что к образу Гордеева, нарисованному в романе, он не имеет никакого приближения. Никто из более-менее сведущих в искусстве слова людей в этом и не сомневается. Каверин Артемова не знал, судил о нем лишь по письмам Лидии Никаноровой. Он дал персонажу романа другое имя, героям – другую судьбу и имел на это полное право как писатель, создающий роман, а не документальную прозу. Ему было необходимо показать, что брак героини был неблагополучным из-за нрава мужа, и в романе это сделано с нужным тактом. Но дочь Артемова успокоиться на этом основании не могла, и со свойственным западному обывателю невежеством даже попыталась потребовать у писателя объяснений в письме, не удосужившись узнать, что к этому времени его уже не было в живых. На письмо Артемовой ответила дочь Каверина, особенно не реагируя на этот безумный демарш, в двух строках обрисовав ситуацию с прототипикой романа.
     Любовь не измеришь в системе каких-либо единиц, нужны факты-подтверждения: воспоминания очевидцев, письма, дневники. Тогда мадам начала публиковать документы, имеющиеся у нее в наличии: отрывки из дневников Лидии Никаноровой и ее письма мужу (их желающие могут прочитать в Интернете). И что увидел любознательный читатель? Пошлые, убогие тексты. Создается впечатление, что их писала не Лидия (или Лиза Тураева в романе), а погрязшая в ничтожестве быта домохозяйка, полностью лишенная эстетического вкуса. От одних только «родненький», «Жоржун» и слащавых поцелуев начинает тошнить с первой фразы. Невозможно представить, чтобы Лиза Тураева писала Карновскому «Костюнчик», а Лида Никанорова Безсонову «Павлуша». С Артемовым она вышла на иной стиль общения и быта. Не «подняться над этим счастьем» (расстаться с Безсоновым), а опуститься в болото духовного оскудения и безнадежности, неряшливой богемной суеты ей пришлось, а другого пути и не было: над любовью подняться нельзя, можно только упасть. Это в полной мере подтверждено и немногочисленными (что характерно) воспоминаниями современников.
     Вдумаемся, была ли действительно счастливой семейная жизнь Артемовых? Любили ли они друг друга? Конечно, и в этом никто и не сомневается. Артемов всю жизнь ставил перед ее портретом цветы, велел себя похоронить рядом с Лидией, хотя давно жил с другой женщиной, имел от нее дочь. Это определенно говорит о том, что уж он-то ценил Лидию как личность. С самой Никаноровой возможны варианты. Любовь женщины имеет множество разновидностей и оттенков. Несомненно одно: Лидия любила Безсонова любовью идеальной, вечной, духовной, тем чувством, что «движет солнце и светила». К Артемову же ее привязывало, скорее всего, чувство благодарности за то, что он вывез ее из Константинополя в боготворимый ею Париж, что ввел ее в мир искусства, был надежным спутником, талантливым человеком. Но назвать их семейную жизнь счастливой сложно, прежде всего, потому, что двое молодых и здоровых супругов не имели детей. Если даже это был вопрос убеждения, непреложен тот факт, что общество не прощает бездетных браков, а отношение общества сразу же давит на сознание семейной пары.
     Дочь Марины Цветаевой Ариадна Эфрон вспоминает, что их неуютный холодный дом пропах «псиной и осиной» (лестная, надо сказать, характеристика!), что сын Цветаевой четырехлетний Мур набросился на Лидию Никанорову, посмевшую спорить с поэтессой, с криками «дура!» и т.п. Вполне объяснимая любовь к собакам перерастает в отношениях супругов в патологию: им дают человеческие имена, в письмах Лидии они фигурируют на правах детей, с непривычки даже неясно, о ком речь. В результате вся семейная жизнь Артемовых приобретает карикатурный вид. Столь же карикатурны по стилю дневники и письма Лидии Никаноровой тех лет. От Лизы Тураевой не остается и следа. Так что аргументы мадам Артемовой оказываются в провале: они не просто неубедительны, они играют в другой команде.
     Именно чувство к Безсонову было счастьем Лидии Никаноровой, над которым «подняться» уговорило ее тогдашнее эмигрантское окружение, с перепугу погрузившееся в нарочитую религиозность (Ю. Рейтлингер, С. Булгаков и др.). По молодости они штудировали Маркса, потихоньку ведьмачили по салонам «серебряного» века, но на переломе истории, лишившись своих привилегий и оказавшись в эмиграции, ощутили необыкновенный прилив религиозности и стали требовать подобного самоотвержения от всех окружающих, особенно от людей неустроенных, колеблющихся. Это произошло и с Лидией Никаноровой, которую друзья уговорили «подняться над этим счастьем», чтобы продемонстрировать степень своего смирения и верности мужу.
     Вообще оттенок пренебрежения как к Лидии Никаноровой непосредственно, так и к ее творчеству, как у современников, так и в нынешнем искусствоведении заметен невооруженным глазом. Все говорит о том, что живописный талант Лидии Никаноровой весьма скромен и даже сомнителен: до сих пор Мари Артемова-Теста выставила не более пяти ее работ, и те впечатляют мало с художественной точки зрения. Художница зачастую расплачивалась ими за кусок говядины или еще что-нибудь бытовое. Думается, даже сейчас, в эпоху ажиотажа по поводу всего эмигрантского, «белого», «истинно русского», никто большего, чем кусок говядины, за них не даст.

         

     Самое время вспомнить еще об одном персонаже, художнике Корне, прототипом которого стал Роберт Фальк. Вдова Р. Фалька А.В. Щекин-Кротова знала, что у мужа был роман с Лидией Никаноровой. Она пишет: «Как-то, приводя в порядок папку акварелей Фалька, я обратила внимание на одну акварель. Я спросила: «Роби, скажи, пожалуйста, это не твоя акварель?» Он ответил: «А откуда ты знаешь?» Я говорю: «Ну, потому что очень красиво по цвету и даже похоже на тебя, но ритм совсем другой: более поверхностный, более случайный». Он говорит: «Но красивая работа?» Я говорю: «Очень красивая». – «Да, эта работа подарена мне одной художницей». Потом он как-то помрачнел и сказал: «Я много сделал для нее, в сущности говоря, я ее учил. Она, правда, с этим не согласилась, она воображала, что всего сама достигла. Для ее выставки я сделал то, что не делал для своих выставок: пригласил Матисса и Пикассо и прессу замечательную. Она стала продавать свои вещи после этой выставки, вышла в люди. Но оказалась неблагодарной». Фальк мне много рассказывал о своих «любовях», о своих увлечениях. Но Фальк так привык, что его любят, что, наверное, ему ужасно не хотелось вспоминать о том, как он не встретил взаимности. А тут, очевидно, так и было».
     Кстати, В. Каверин очень ценил творчество Фалька, вдове которого писал: «Все, что касается художественного строя моей Лизы, написано под знаком Ф. Я старательно вел ее от передвижников, через мирискусников – через те параллели, о которых вы пишете – Венеция – Италия, Корсика – Бретань – к некому подобию образа Ф в искусстве».
     В том, что работы Никаноровой не имеют никакой художественной ценности, соглашаются все, от сотрудников Ростовского музея (поклонниц творчества ее мужа Артемова), до ее знаменитых современниц и современников. Как художник она – иллюстрация к мужниной биографии. Как женщина терпит фиаско по всем направлениям: живет в нищете в браке с эгоистичным человеком, теряет красоту от бедности и болезней, умирает в 43 года. Единственной любимый и духовно близкий человек отдан в жертву внезапно обретенного долга перед мужем, а скорее всего – бытовой определенности, нежеланию ехать на родину из тусовочного рая зарубежья. Нет никакого сомнения, что перед нами биография жертвы ложно понятого призвания. Рисовальщица с уровнем современной художественной детской школы возомнила себя творцом в то время, когда сил хватало только на изготовление милых пустяков в стиле поздравительных открыток.
     Само же отречение от любви всей своей жизни видится актом полного поражения и капитуляции перед лицом действительности. А может, просто усталости и болезни. Вглядитесь в лицо Лидии Никаноровой на одной из последних фотографий. Оно говорит само за себя.
     В. Каверин, отдававший в своем творчестве предпочтение героиням гордым, решительным, активным, получив в руки уникальный человеческий материал с такой героиней, разумеется, не мог смириться с перспективой живописать финал отношений героев таким, каким он был в действительности, те есть пошлым, проигрышным, неким апофеозом удобности, привычности. Вместо этого он заставил героиню умереть накануне решительного ее поступка – возвращения на родину, к любимому человеку. Странным образом подобный финал придал роману необыкновенно оптимистическое звучание и продемонстрировал в очередной раз писательскую интуицию Каверина, который четко сознавал, чего ждет от него его читательская аудитория.
     В истории русской живописи конца 19 – начала 20 века был такой художник, Станислав Юлианович Жуковский, пейзажист, наследник левитановской традиции. Он был влюблен в русскую природу, в традиционный русский быт. Его картины украшают экспозиции всех крупнейших галерей России, хотя по национальности он был поляк и в 1923 году вернулся на родину в Варшаву. Интересно, что за 20 лет жизни на своей исторической родине он не создал ничего равного тому, что написал в России, которую любил всей душой.
     В начале XX века, в те сложнейшие для изобразительного искусства годы, когда расцвели символизм и мистика, футуризм и беспредметничество, когда началось повальное увлечение новейшими течениями французского искусства, Жуковским были сказаны слова: «Пора перестать ездить за модами в Париж, пора стряхнуть с себя вековую зависимость, пора иметь свое лицо. Позовем же на помощь чувство национальной гордости, самопризнания, самоуважения и полюбим глубже свою неисчерпаемую красотой Родину… Будем искать новое у себя дома, и прогресс искусства я вижу прежде всего в оригинальности и самостоятельности, но отнюдь не в подражании чужому, потому что оригинал всегда будет лучше копии».

В.Н. Тумарь

Литература:

1. Из бесед А.В. Щекин-Кротовой (вдовы Роберта Фалька) с Дувакиным В.Д. // Наше наследие. – 2011. – Вып. 100. – С. 94.
2. Каверин В.А. Перед зеркалом // Собрание сочинений. В 8 т. Т. 6. – М., 1982. – С. 7-258.
3. Каверин В.А. Старые письма // Избранные произведения. В 2 т. Т. 2. – М., 1977. – С. 638-663.
4. Попова Б. «Подняться над этим счастьем». Страница истории русского зарубежья // Русское искусство. – 2009. – № 4.
5. http://briefly.ru/kaverin/pered_zerkalom/

Назад

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA
This question is for testing whether you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.
  ____   __     __  _      ___          ____  
/ ___| \ \ / / | | __ |_ _| _ __ | _ \
\___ \ \ \ / / | |/ / | | | '__| | |_) |
___) | \ V / | < | | | | | __/
|____/ \_/ |_|\_\ |___| |_| |_|
Enter the code depicted in ASCII art style.