В литературных вкусах я консерватор, люблю прозу, тяготеющую к классике. Что такое классика, для себя давно решила: это книги, которые тянет перечитывать, фразы из которых входят в повседневную речь, герои которых реализуют свою судьбу параллельно с твоею и интересны тебе в любом возрасте. Естественно, это склоняет меня к творчеству писателей старшего поколения, разменявшим кто шестой, кто седьмой, а кто и восьмой десяток.
    Бывают, конечно, писатели одной книги. Но в основном талант уж если и дается, то навсегда, и нужно очень постараться, чтобы себя его лишить. Например, пить без просыпу. Но это все-таки для стареющих творцов не характерно.
    К сожалению, за последние 20 лет обнаружилось другое верное к тому средство – стремление к морализаторству и учительству. Разумеется, религиозному, ну а если быть точным – православному.
    Невольно вспоминается Лев Толстой. Правда, классик был посмелее: новое учение создал – нравственного самосовершенствования. Наши же классики XX века в традиционное русло влились, чем очень гордятся (прямо по-детски), хотя повода для гордости нет: лет 30 назад это было бы и опасно и для тиражей накладно, а сейчас много отваги не требуется. Даже выгодно: поддержат, средства выделят на благое дело.
    Мы говорим о (вопреки здравому смыслу и статистике) клерикализации общества, но не избежала этого и литература. Из-за «пересмотра позиций», различиях «духовных перерокировок», обращений и увлечений, крещений и припадений, мы потеряли нескольких первоклассных писателей старшего поколения, которые, вполне в духе позднего Л. Толстого, занялись проповедничеством в ущерб художественности. И дело не в их личных духовных поисках – здесь каждый волен выбрать свое. Но неужели опыт исторический и художественный не доказал давно, что проповедничество художника бесплодно и ни к чему не ведет, кроме потери читателя или создания (как в случае с Толстым) религиозного движения, уродующего жизнь апологетов.
    Да и с Толстым все-таки не надо себя равнять. Тот и в период нравоучительный сумел «Воскресение» создать и еще с десяток шедевров, а вот в XXI веке новообращенные корифеи что-то не радуют. Даже огорчают очень.
    Был, к примеру, такой замечательный автор – Владимир Крупин. Вятич, превосходный мастер языка, лучший в России стилист. Его «Живая вода», повесть о двух стариках, и сейчас играет всеми гранями, как алмаз бесценный. Это был чисто народный, крестьянский писатель, все, что в его творчестве было обращено лицом к глубинке, нельзя было читать без душевного умиления и восторга: так точно, остроумно, так великодушно. Не язык – шелк. Правда, с самого начала уже было ясно, что город ему органически противен, все его городские вещи проникнуты духом отвращения к этому стилю жизни.
    25 лет назад Крупин начал активно воцерковляться. Это дело личное, когда не отражается на ремесле. Но без этого не получается, и Крупин стал резко переходить на менторский тон. Еще блистала прибаутками речь Кости, героя повести «Прощай Россия, встретимся в раю», где ни в бога ни в черта не верящий мужик переспоривал новообращенного, вечно ноющего автора. Потом дела пошли покруче. Через страницу – молитвы, литургические присловья, наказы, обращения. С этим можно идти на митинг, конгресс, в толпу, но в книге это читать неловко как-то, стыдно за автора, который уже не способен донести свою мысль художественными средствами.
    Перечитывать его последние вещи не тянет, их и читать-то трудно: елей разлит по тексту в неимоверных количествах, призывы к Богу, россиянам, покаянные клики, гневные филиппики чередуются в них с проповедью смирения, всепрощения, подставления щеки. Героев просто нет. Не то что в жизни не бывает таких, к примеру, женщин как героиня «Люби меня…», в жизни все бывает. Но в тексте ее невозможно почувствовать, она безлична.
    На данный момент мы Крупина как классика потеряли, думаю, окончательно. Ладно бы он, приобщившись, «дух мирен стяжал». Ничуть. Стоило еще одному обращенному, Вл. Личутину, Льва Толстого похвалить, Крупин такими гневными филиппиками разразился, чуть не проклял. Потом Лермонтова предал анафеме как проповедника демонизма. Владимир Николаевич, очнитесь, где у него подобное? К примеру, поэма «Демон» оканчивается победой ангельских сил. Куда вас несет? Кем вы себя вообразили? Думаете, если вы каждый год в крестном ходе участвуете, то и святость обрели? Ведь это дело глубоко личное – вера. Зачем же людей обижать, анафемствовать? Кто дал вам право? Кстати, моя глубоко верующая подруга, из тех, что постятся, поддавшись вашей агитации, пошла в этот крестный ход. Ну как? – спросила я ее. «Там все идут вместе и каждый порознь», – был ответ. Обособленность, снобизм столичных, какие-то враждующие группы, стремление прорваться и урвать что-то от Бога лично для себя – вот ваш крестный ход. А ваш жуткий рассказ о семейной праведной жизни героев повести «Великорецкая купель» – без любви, без детей… У кого на шее? Они, вишь, в крестный ход ходят, Богу молятся, а на них Костя спину гнет. Ну и много намолили за 20 лет? Того и гляди, Россию с лица земли сотрут.
    Вот еще один живой (к сожалению, бывший) классик, еще один Владимир – Личутин. Весь из почвы, весь из настоящей русской северной речи. И вот писатель крестился, вернее, вернулся из «древлего благочестия» в лоно православия. И что? Пошли романы один за другим из чуждой ему «городской» жизни, настолько чуждой, что ненависть к ней прочитывается в каждой строке, какие-то пошлые сюжеты о любвях седобородых старцев к ядреным молодкам. С одной стороны, вроде протест против бездуховности настоящего, с другой, призывы смириться и покаяться, уйти в монастырь и откровенное юродство. Причем талант-то никуда не делся. Стоило Личутину сойти с православного конька и – вот он весь прежний в повести о любви родителей «Сон золотой», которая читается на пределе душевного напряжения. Но и в ней под конец каша какая-то. Рядом с образом матери, прописанном до зримой четкости, какие-то заунывные речи сына, обиженного на жизнь и непонятно чего алкающего, духовности ли, севрюжины ли с хреном.
    Господа-товарищи писатели постбальзаковского возраста! Вы либо спасайтесь, либо пишите, только не смешивайте два этих ремесла, не приводите в отчаяние и ужас ваших – увы! – уже немногочисленных (как и тиражи) поклонников.
    Удивил и Александр Сегень, в 90-е годы написавший первоклассные вещи: «Ожидание Ч», «Русский ураган», исторический роман «Державный», в 2008 же году родивший сценарий к фильму «Поп», вышедший отдельной книгой. Попробуем вчитаться.
    Главный признак художественной слабости текста – это нарастающее с первой страницы ощущение, что тебя насильно хотят в чем-то убедить, вызвав тем самым соответствующие эмоции и рассуждения. Вот священник разговаривает с мухой – мы должны умиляться. Вот погибает в огне староста церкви с семейством – мы должны ужаснуться, вот некий православный немец-офицер беседует напрямую с Гитлером (так его и допустили до «тела») – мы должны поверить. Не умиляет, не ужасает, не верится. Все натянуто, заранее рассчитано, все блеф. Ужасает одно – что гнусный факт коллаборационизма преподносится нам как некий подвиг. Но это уже было. Никого это не убедило. Коллаборационизм остался коллаборационизмом, сопротивление – сопротивлением. От сцены причастия фашистского офицера тошнит.
    В заслугу герою романа ставится, что священник, де, «начал восстановление духовно-религиозной жизни» на оккупированной территории. Спрошу: в расчете на что? Что советская власть не вернется? Стало быть, гитлеровская останется на веки вечные? В фильме это наглядно доказывается образами звероподобных партизан и просвещенных немецких офицеров, охотно заглядывающих в православный храм. Вам этого мало? Во Франции таким, как этот «поп», в 1945 году брили голову и гоняли по улицам. Поп этот не с другой планеты свалился, не мог не слышать о массовых расстрелах советских евреев, угонах на работу молодежи, репрессиях по отношению к мирному населению. А он молится о «властех предержащих». Естественно, это ведь «в поучение, во вразумление», как сладострастно распевал хвалу Гитлеру отец Иоанн Сан-Францисский. Хоть с чертом, лишь бы против большевиков. А народ-то в это время с фашистами воевал. Патриарх деньги собирал на танковую колонну. Расстрелять этого попа – мало.
    Поскольку без «картинок» у нас ни одна книга не обходится, Сегень вводит в повествование эпизод «искушения Лота» приемными дочерьми. Здесь, надо понимать, читатель должен расслабиться и незлобиво улыбнуться. Итак, две девочки-подростка после гибели попадьи обсуждают проблему, возлечь или не возлечь с отцом Александром по примеру Лотовых дочерей, поскольку он еще не стар и без матушки ему тяжело.
    Тут разом возникают в сознании два соображения. Первое: как, оказывается, хорошо в материальном отношении жилось при фашистах попу с попятами, если подобные мысли лезли в голову. Поскольку есть одна грубая поговорка в русском фольклоре, на литературном языке выражаемая приблизительно так: в состоянии голода и холода человеку не до сексуальных утех. Второе: откуда у советских девочек, выросших в эпоху, когда секспросвет носил домашне-прикладной характер, такая осведомленность в вопросах половой жизни: тяжело попу без матушки – не тяжело? Или это так наглядно проявлялось, что не заметить было невозможно? Тут полный простор для фантазии. Не знаю, понимал ли автор, какую медвежью услугу оказал множеству многодетных, да еще берущих сирот на воспитание, безусловно, героических семей священнослужителей нашего времени, подкинув в сознание читателей самый пикантный эпизод Ветхого Завета. Кстати, решительный отказ отца Александра от услуг юной волонтерки ничего изменить не в силах: зерно посеяно и пошло в рост.
    Своей пастве отец Александр вдохновенно проповедует: «Не будете ходить в храм Божий и когда помрете, окажетесь в аду. Рядом с Гитлером. И будете вечно там гнить рядом с Гитлером. Вечно! Только подумайте, вечно рядом с Гитлером!»
    Для справки, рядом с Гитлером, по идее, будут «вечно гнить» и отцы Анастасий Грибановский и Иоанн Сан-францисский, певшие Гитлеру дифирамбы следующего свойства.
    Первый: «Лучшие люди всех народов, желающие мира и справедливости, видят в Вас вождя в мировой борьбе за мир и правду. Мы знаем из достоверных источников, что верующий русский народ, стонущий под этим рабством, ожидающий своего освобождения, постоянно возносит к Богу молитвы, чтобы Он сохранил Вас и дал Вам посильную помощь».
    Второй: «Кровавая операция свержения Третьего Интернационала поручается искусному, опытному в науке своей Германскому хирургу. Лечь под его хирургический нож тому, кто болен, не зазорно. У каждого народа есть свои качества и дары. Операция началась, неизбежны страдания, ею вызываемые… Понадобилась профессионально-военная, испытанная в самых ответственных боях, железно-точная рука Германской армии. Ей ныне поручено сбить красные звезды со стен Русского Кремля. И она их собьет, если Русские люди не собьют их сами. Эта армия, прошедшая своими победами по всей Европе, сейчас сильна не только мощью своего вооружения и принципов, но и тем послушанием высшему зову, Провидением на нее наложенному сверх всяких политических и экономических расчетов. Сверх всего человеческого действует меч Господень».
    Книги того и другого в наше время распространяются через православные церковные лавки, разумеется, с цензурными изъятиями. Но документы история сохранила.
    Наших солдат, храмов не посещавших, но собою родину заслонивших, в «адские пропасти» еще И. Бродский поместил в стихотворении «Памяти Жукова». Так что мы привычные. Вот теперь и Сегень расстарался. Спасибо, Саша, удружил. Мы еще посмотрим, как нынешние усердные прихожане сражаться за русскую землю будут.
    И главное: чуть какой выпад против религии – тут же крики поднимаются о необходимости уважать чувства верующих. А чувства неверующих можно и не уважать. Их много, перетерпят как-нибудь. Можно их с Гитлером поселить, и с его прихлебателями, отцами Иоанном и Анастасием. Туда, мол, вам и дорога.
    Знаете, а я лучше с нашими солдатиками, чем с таким ханжой, как Сегень и его герой – поп-двурушник. Не хочу из одной чаши с карателем причащаться, пусть даже культурным и православным. Брезгую.
    Все в этой книге так ангажировано, что бездарность текста уже не удивляет: это естественное следствие спецзаказа. На днях и подтверждение пришло: выходит новый опус-продолжение. «Санта-Барбара» обрела у нас превосходную почву: уже двадцать лет активно возделывается нива сериального бумажно-экранного воспроизведения. Попят у отца Александра было много, пиши – не хочу. Можно и в Германию в творческую командировку съездить – поискать следы Иоганна Федоровича, соединить, так сказать, приятное с полезным. В общем, «верной дорогой идете, товарищи». Точнее, господа.
    P.S. В библиотеку пришло продолжение романа А. Сегеня «Поп» под названием «Закаты». Не по собственной воле, а по производственной необходимости я ее раскрыла и… впала в шоковое состояние. Не подумайте плохого – текст блестящий. Еще бы! Ведь это текст 13-летней давности, напечатанный когда-то в журнале «Роман-газета XXI век» (№ 11 за 1999 год). Тогда он назывался «Ожидание Ч».
    Не поленилась сделать сравнительный анализ. Автор подкорректировал ткань прежнего романа: поменял Тверскую область на Псковскую, электричку, соответственно, на псковский поезд, отца Василия превратил зачем-то в отца Николая, село Радоницы – в Закаты.
    Это бы ничего. Но он еще изуродовал текст несколькими бездарными и абсолютно неорганичными вставками в сугубо православном духе. Видимо, полагал себя вправе издеваться над собственным детищем как душа пожелает. Какой-то извращенный самоплагиат.
    Немыслимо представить, чтобы, к примеру, Лев Толстой в угоду конъюнктуре взял бы да и сделал раннюю повесть «Казаки» продолжением «Воскресения», сменив фамилию героя с Оленина на Нехлюдова и подчистив ему возраст на более зрелый. Так то ведь классик. А здесь, что называется, «слезай – приехали».

    


    

В.Н. Тумарь

Назад

Добавить комментарий

Plain text

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Адреса страниц и электронной почты автоматически преобразуются в ссылки.
  • Строки и параграфы переносятся автоматически.
CAPTCHA
This question is for testing whether you are a human visitor and to prevent automated spam submissions.
  _____   ____   ____      _          _     
|__ / / ___| | __ ) (_) _ __ | |__
/ / | | | _ \ | | | '__| | '_ \
/ /_ | |___ | |_) | | | | | | | | |
/____| \____| |____/ _/ | |_| |_| |_|
|__/
Enter the code depicted in ASCII art style.