О пользе чтения Диккенса
(над страницами романа «Тайна Эдвина Друда»)


    Когда-то сам уязвленный этим типом женственности, Чарльз Диккенс всю жизнь пытался убедить читателей в неодолимости чар маленькой женщины-паразитки с минимумом умственных способностей. Он приложил столько усилий в этом направлении, что результат оказался обратным ожиданию: именно «голубые» крошки Диккенса больше всех раздражали современных ему читателей и продолжают вызывать отвращение у нынешних. У нас на филфаке мы называли их «угнетенная невинность». Оговорюсь, что это относится к ликующим паразиткам – рабам любви. Тип идеальной героини (Агнесс, Крошка Доррит, Эстер, Лиззи) к ним не относятся хотя бы потому, что они всегда при деле: ведут дом, шьют, ухаживают за родителями или детьми, а то и ловят мертвецов на реке.

    Главную героиню романа «Тайна Эдвина Друда» Розу Буттон Диккенс выводит на сцену как крошку-паразитку, манерную кривляку, «дразнилку», но с первого же появления неожиданно включает в характеристику образа совсем уж непривычные для него черты.
Первая из них – подчеркнутая эротичность поведения. Вторая – какая-то нечистота сознания, готовность к падению и греху. Если первая в полной мере проявляется в отношении Розы к Эдвину Друду, нареченному жениху, которого она, несомненно, любит с детства, то вторая – в отношении к его дяде, двадцатисемилетнему красивому и необыкновенно одаренному Джеку Джасперу.
    Почему-то все исследователи, пытавшиеся по-своему интерпретировать роман (незавершенный, осуществленный лишь наполовину) идут по следам опекуна Розы Грюджиуса, считающего Джаспера соединением «разбойника и дикого зверя» в одном флаконе. Того хоть можно понять: он любил мать Розы и, естественно, обожает ее копию – саму Розу, «дорогое дитя». А критикам-то какое до нее дело, если для большинства она – «никакая героиня»?
    О каком закоренелом злодействе может идти речь, когда перед нами молодой человек, по современным меркам, почти юноша? У него музыкальное и духовное образование, талант певца и дирижера, что несколько раз подчеркивается автором. В Клостергеме он не более двух лет (еще не знаком близко ни с Сапси, ни с Дердлсом), а уже сумел «чудеса сотворить» с местным соборным хором, стать своим на музыкальных вечерах.

    В конце концов, он серьезно болен. «Врачи с их латинской грамотой», по всей вероятности, поставили ему неутешительный диагноз. Боли («мучительные», по его словам) приучили его к опиуму, о чем он говорит совершенно открыто. Ожидание смерти в почти совершенном одиночестве побуждает его искать забвение в наркотических снах, в которых поначалу нет ничего криминального. «Свесишь голову и поешь как птичка», - говорит старуха – содержательница притона о его первых визитах. Но вот «три месяца назад» он стал давать Розе уроки музыки, и всё меняется. Роза впервые оказывается один на один с молодым мужчиной мрачных и мощных страстей, отягченным к тому же тяжелой болезнью во цвете лет с перспективой близкой смерти. Наблюдая за поведением Розы в сцене ее встречи с Эдвином Друдом, легко представить, как она вела себя с Джаспером: «ленилась» за инструментом, мусолила леденцы, облизывала пальчики, двигала плечиком, играла глазками – всё в уменьшительно-ласкательных суффиксах, которые так любил использовать Диккенс в обрисовке «голубых» героинь.
    Берусь утверждать, что невзирая на все жалобы Розы и ее отвращение к страсти Джона Джаспера, она сама эту страсть спровоцировала и дала ей развиться. Чувственная, с изощренным эротическим воображением девушка (чего стоят ее откровения в беседе с Еленой, немыслимые в устах «невинной души») в обстановке эмоционального голода, когда любимый жених ее не любит, дразнит человека, в котором ощущает мощную мужскую натуру.
    Чего же требовать с одинокого, несчастного молодого человека, медленно сползающего в безумие, где растерта граница между явью и сном? Недаром, объясняясь Розе в любви (найдите в литературе XIX века подобное по отчаянию и силе признание), Джаспер несколько раз повторяет: «безумная любовь», «насколько безумна моя любовь», «безумно, безумно».
    А маленькая кривляка, сама разворошившая этот костер, лепечет что-то про «злого, бесчестного человека», который «отравил ей жизнь своими преследованиями».
    Нигде, ни словом у Диккенса не сказано, что Джаспер преследовал Розу. Она сама создает легенду о преследовании своим готовым к тому воображением. Ее аргументы смешны. Какой учитель музыки не смотрит на руки ученика, а учитель пения – на губы? Зато слова о готовности «быть рабой» может произнести только женщина, подспудно жаждущая рабой быть – это азбука психологии.
    Вся исповедь Розы Елене Ландлесс – не обвинение Джаспера, а невольно самообвинение героини. Как бы ни смотрел Джаспер на Розу, только в ее изломанном воображении он ее «целует». В той же комнате в то же время стоит и смотрит на нее Невил и уж явно «целует», поскольку влюблен в нее не менее Джаспера. Но Роза его даже не замечает. Всё ее внимание сосредоточено на учителе. Не надо быть психологом, чтобы догадаться, в чем тут дело.
    Елена, чистая, гордая девушка, подпавшая по подсказке автора под магию чар «дорогого дитяти», спрашивает ее: «Ты знаешь, что он влюблен в тебя?». Стало быть, находится в сомнении, что Роза могла это заметить. Из всех присутствующих это заметила только она, чисто по-женски, интуитивно. Все остальные, включая Друда и Невила – в полном неведении. Откуда ей знать, что Роза не только могла, она и есть главная причина и соучастница этой нечестной игры. По воле Диккенса, Елена становится на ее сторону, что сюжет отнюдь не украшает и в конечном итоге делает ее брата разменной монетой в игре чужих страстей.
    Роза, Розовый бутон, Киска – все эти имена нашей героини сосуществуют в романе на равных. Сначала соблазнила – потом начала «бегать», метаться от ужаса, что наделала, - вот смысл «Кискиных» игр Розы с Джаспером, вот самый интригующий, больной нерв романа, именно то новое, чего никогда у Диккенса не было.
    Дальнейшее сюсюканье Розы с Тартаром просто раздражает. Хочется, чтобы жизнь хорошенько встряхнула эту привыкшую к всеобщим услугам хорошенькую пиявку, сделала ее человеком. Диккенс, кстати, это обещал, когда отметил, что «сокровенные глубины ее существа не были затронуты». Надеемся, что не в брачных играх с Тартаром они проявятся. Ведь для этого никаких «глубин» и не надо: знай строй глазки да покрывайся румянцем «в стране волшебного боба». Патока, сахарный сироп… Бывший жених пропал, то ли убит, то ли нет. Читателю намекают, что убит, и страшно. А Киска уже хвост трубой и на крышу, в прямом смысле слова.
    Нет, все-таки что-то должно было случиться! А то королева Виктория просто обиделась бы: вот, мол, стараюсь, стараюсь, а все без толку…

В.Н.Тумарь