«…и свет во тьме светит, и тьма не объяла его»

     Русский писатель Михаил Афанасьевич Булгаков откровенным мистиком не был, однако, судя по тому, какая судьба постигла в «Мастере и Маргарите» «голого» рационалиста Михаила Александровича Берлиоза, мысль философа Шестова, с которым Булгаков был знаком лично - об ограниченности возможностей человеческого познания и предвидения, он разделял. Что касается Шестова - немного фактологии: вся неохристианская экзистенциальная группа была идейно и географически очень близка: Шпет, Шестов, Бердяев, Михаил Булгаков, даже отец Сергий Булгаков… С известным философом и филологом Густавом Густавовичем Шпетом Лев Шестов близко сошелся в Москве в 1914 г., а Шпет с Булгаковым подружились в 1925 г. в связи с женитьбой писателя на Л. Е. Белозерской и вступлением его в круг интеллигенции, связанной с Государственной Академией Художественных Наук. (Г. Г. Шпет был вице-президентом ГАХН с 1926 г. и до закрытия в 1930 г. (возникла академия в 1921 г.). Членами ГАХН были многие друзья Булгакова — филологи. Н. Н. Лямин, философ и филолог П. С. Попов, писатель Сергей Заяицкий, в квартире которого в Долгом переулке, скорее всего, и произошло знакомство Шпета с Булгаковым). Г. Шпет был посредником в знакомстве автора «Мастера и Маргариты» с работами Шестова Дополнительным психологическим основанием для особого внимания Булгакова к творчеству Шестова служило обстоятельство, что автор «Власти ключей», как и Шпет, был земляком писателя - киевлянином. «Власть ключей» Шестов построил на противопоставлении судьбы и разума, стремясь доказать невозможность охвата живого многообразия жизни одним только рациональным мышлением. Основную часть своего труда он начинает с высказывания древнегреческого историка Геродота о том, что «и Богу невозможно избежать предопределения судьбы», подчеркивая различия фигурирующей здесь «мойре», «судьбы», и «логоса», «разума», тогда как в позднейшей философской традиции, по мнению Шестова, «мойре» и стала постепенно превращаться в «логос». И именно этой фразой в редакции «Мастера и Маргариты», создававшейся в 1929-1930 гг., Воланд провожал Берлиоза, которому через несколько мгновений суждено было погибнуть под колесами трамвая. «Князь тьмы» предупреждал самоуверенного человека: «Даже богам невозможно милого им человека избавить!..» Эти слова являются измененной цитатой стихов 236 и 237 из гомеровской «Одиссеи» в переводе В. А. Жуковского: «Но и богам невозможно от общего смертного часа милого им человека избавить, когда он уже предан навек усыпляющей смерти судьбиною будет». Булгаков, несомненно, обратил внимание, что Геродот, на которого ссылается Шестов, в соответствующем месте (История, I, 91) фактически цитирует Гомера. Булгаковский Воланд не только предупреждает Берлиоза о невозможности уйти от судьбы, от смерти: Сатана предсказывает незадачливому богоотрицателю скорую смерть - Воланд предупреждает, что «дочь ночи Мойра (богиня судьбы) допряла свою нить», прямо намекая на скорую гибель председателя МАССОЛИТа, но тот намека не слышит. На примере Берлиоза сатана демонстрировал бессилие разума перед судьбой, и в этом Булгаков прямо следовал Шестову. А предложение дать о предстоящей смерти телеграмму в Киев дяде видна шутка Булгакова - указание на родину философа. А автор «Власти ключей» шел дальше: Шестов утверждал, что «отдельная человеческая душа ... рвется на простор, прочь от домашних пенатов, изготовленных искусными руками знаменитых философов... Она не умеет дать себе отчета в том, что разум, превративший свой бедный опыт в учение о жизни, обманул ее. Ей вдруг дары разума — покой, тишина, приятства — становятся противны. Она хочет того, чего разуму и не снилось. По общему, выработанному для всех шаблону, она жить уже не может. Всякое знание ее тяготит — именно потому, что оно есть знание, т. е. обобщенная скудость». Булгаковский Мастер в своем романе о Понтии Пилате исторически точно, т. е. рационально, воссоздал события девятнадцативековой давности, но сам сломлен неблагоприятными жизненными обстоятельствами и мечтает лишь о «дарах разума» — тишине и покое…. Шестов же различает высший, сверхъестественный свет Божественного Откровения, доступный принявшим это Откровение, свет, ниспадающий с Божьих высот, и низший, естественный свет, свет разума, выше которого не поднимутся те, кто все надежды возлагают только на рациональное познание действительности. В лучах этого низшего лунного света и являются Маргарита и Мастер в финале Ивану Бездомному. Высшего, сверхъестественного света в финале удостоился только прощенный Понтий Пилат, встретившийся, наконец, с Иешуа Га-Ноцри на серебристой лунной дорожке. Для него главное — облегчить свою совесть. Прокуратор Иудеи хотел бы поверить, что Иешуа остался жив и «казни не было». Эту фразу постоянно твердит Понтий Пилат, пытаясь сделать бывшее не бывшим. Здесь он полностью повторяет мысль Шестова, который во «Власти ключей» и других своих работах, развивал тезис средневекового итальянского философа и богослова кардинала Пьетро Дамиани (1007-1072): «…для Бога возможно даже бывшее сделать никогда не бывшим», и, как полагал автор «Власти ключей», «вовсе не мешает вставить такую палку в колеса быстро мчащейся колеснице философии» :) По мнению Шестова, Божий промысел может влиять не только на настоящее и будущее, но и на прошлое, например, сделать так, чтобы Сократу не пришлось пить чашу с ядом. Как отмечал Н. А. Бердяев в «Русской идее»: «Тема Шестова — религиозная. Это тема о неограниченных возможностях для Бога. Бог может сделать однажды бывшее небывшим, может сделать, что Сократ не был отравлен. Бог не подчинен ни добру, ни разуму, не подчинен никакой необходимости»…. Булгаковский Понтий Пилат, подобно Шестову, верит в силу Бога сделать так, чтобы случившейся по вине прокуратора казни не было, и за это он, в конце концов, награждается светом Божественного Откровения. Однако автор «Мастера и Маргариты» в финале романа специально подчеркивает, что Пилат и Иешуа — только персонажи: Воланд демонстрирует Мастеру выдуманного тем героя — Понтия Пилата — и предлагает кончить роман одной фразой. Мастер отпускает прокуратора навстречу Иешуа, с которым Пилат мечтает закончить беседу. Это звучит как пародия по отношению к философии Шестова: Булгаков явно не верил во всемогущую силу Божественного Откровени. Когда смерть великого писателя была близка, к Булгаковым пришла Анна Андреевна. Елена Сергеевна оставила их с мужем одних. Через почти сорок минут Ахматова вышла, села рядом с Еленой Сергеевной за стол, и, взяв в руки чашку чая, сказала: «Миша умирает… Он слишком близко подпустил Дьявола…».
     Конечно, для Бога возможно все, но в том-то и смысл всеобщей вины, о которой говорит вся православная патристика, о чем пишет Александр Ефимович Алексейчик, что каждый совершенный поступок влечет за собой ВСЕГДА изменения истории ВСЕГО человечества и последствия для самого человека, и наоборот – творящееся и выбираемое нами сегодня напрямую зависит от того, какие выборы были совершены вчера и века назад нашими отцами. Конечно, Бог МОГ БЫ сделать так, что КАК БУДТО Сократ не пил цикуту, но вся история человечества УЖЕ совершена на базисе того, что в свободе тварью было выбрано и что сбылось, в том числе – казнь Сократа….Это в точности как компьютерная программа: нажал клавишу не ту, или до срока – и выход из программы другой… Шестов ДУМАЛ ТАК, КАК ДУМАЛ. Его система воззрений была, разумеется, для всех прорывом на новые уровни осмысления и диалогического мышления… И человечество после Шестова уже живет так, как не жило раньше, и его работа мысли навсегда изменила ход истории… Но – нельзя не оценивать и персональный ложный посыл, и столь же персональный наив… С Булгаковым сложнее: много ушло в игры разума – великолепного, признаться, разума, но – Коровьева он писал с себя – многое его веселило и забавляло, в том числе, из числа базовых сущностей… А потом - какой Бог врет? Известно. Иешуа отвечает Пилату: «Конечно, казни не было!», махом уничтожая всякие муки совести, идею покаяния и добровольного возвращения грешника к добру, в тысячный раз утверждая человечество в повторении первородного греха… «Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, - ответил Воланд, поворачивая к Маргарите своё лицо с тихо горящим глазом, - его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош. И рыцарю пришлось после этого пошутить немного дольше и больше, нежели он предполагал. Но сегодня такая ночь, когда сводятся счеты. Рыцарь свой счет оплатил и закрыл!» ..Богу возможно все – для всех достанет любви и милости, а уж для гениального литератора – и подавно… Я люблю Булгакова, я верю в оправдание Мастера…. С помощью идей Шестова можно понять и «проповедь добра», с которой выступает Иешуа Га-Ноцри. Во «Власти ключей» Шестов рассказывает о Мелите и Сократе. На ложный обвинительный приговор, которого добился первый, второй ответил только тем, что назвал своего противника «злым». Шестов отвергает здесь широко распространенную в философской традиции мысль о моральной победе Сократа: «В случае Сократа победила история, а не добро: добро только случайно восторжествовало. А Платону и его читателям кажется уже, что добро всегда по своей природе должно побеждать. …Возвращаемся к идее богооправдания – уже чудится, что мы, словно пони, в русском экзистенциализме – «бегаем по кругу и в уме круги считаем»….НЕ спрашивает человек у Бога – «Где победа добра?»! Он сам на этот вопрос своей жизнью и отвечает!!! …А из "союза" Шестова-Булгакова вырастает что – «нет, «по природе» дано побеждать чему угодно — грубой силе, таланту, уму, знанию, только не добру...» Проповедь добра, с которой пришел Иешуа, его теория о том, что «злых людей нет на свете», попытки разбудить в людях их изначально добрую природу не приносят успеха. Понтий Пилат, вроде поддавшийся ей, все равно отправляет Га-Ноцри на мучительную смерть, а для того, чтобы исправить свою малодушную ошибку, не находит ничего лучше, как организовать убийство «доброго человека» Иуды из Кириафа, т. е., согласно проповеди Иешуа, свершить зло, а не добро. Убить Иуду собирается и Левий Матвей, также испытавший воздействие Иешуа. Булгаков, как и Шестов, идею «заражения добром» отрицает. Умственная путаница, не-смиренномудрие, как следствие – невозможная путаница нравственная при том, что гениален писатель, гениальны его произведения, неоспоримо гениален роман… Так вышло - два очень значительных, божественно о-даренных человека – не стали опорой друг для друга в духовном поиске… Плохая мысль, что «Бог не подчинен ни добру, ни разуму, не подчинен никакой необходимости» - все перепутано, но свет их личностей, их поисков, их заблуждений и свершившейся расплаты за них помогает всем нам и во многом – не самым заметным глазу образом действия – ведет всех нас… Приводит… К Свету подлинному….
     Кстати, один афоризм Шестова, сформулированный им в четвертой части книги «Афины и Иерусалим», повлиял на замысел «Мастера и Маргариты». Он был опубликован в 1930 г. в Париже в первой книге сборника «Числа». Он имеет порядковый номер XVII и название «Смысл истории»: «От копеечной свечи Москва сгорела, а Распутин и Ленин — тоже копеечные свечи — сожгли всю Россию». По сохранившимся фрагментам редакции 1929 г. нельзя судить, предусматривался ли в финале пожар Дома Грибоедова (или «Шалаша Грибоедова», как именовался тогда писательский ресторан). Зато в одном из вариантов второй редакции, написанном в 1931 или в начале 1932 г., Иван Бездомный, называвшийся тогда Покинутым, оказался после дебоша в ресторане в психиатрической лечебнице и, получив успокаивающий укол, «пророчески громко сказал:
— Ну, пусть погибнет красная столица, я в лето от Рождества Христова 1943-е все сделал, чтобы спасти ее! Но... но победил ты меня, сын гибели, и заточил меня, спасителя... — Он поднялся и вытянул руки, и глаза его стали мутны и неземной красоты. — И увижу ее в огне пожаров, — продолжал Иван, — в дыму увижу безумных, бегущих по Бульварному кольцу...». В позднейших вариантах этой редакции были изображены грандиозные московские пожары с немалым числом жертв. Только в окончательном тексте масштаб пожаров был уменьшен, и обошлись они без гибели людей. 1943 г. из варианта 1931 г. становится понятен в свете сохранившейся в булгаковском архиве в Российском государственном архиве литературы и искусства записи: «Нострадамус Михаил, род. 1503 г. Конец света 1943 г.» То есть, Иван Бездомный повторял пророчество Нострадамуса. Однако и суждение Шестова не было забыто: при появлении в «Шалаше Грибоедова» «Иванушка имел в руке зажженную церковную свечку». Большие пожары в Москве в ранних редакциях «Мастера и Маргариты», возможно, иллюстрировали уподобление Шестовым революций вселенским пожарам: Г. Е. Распутин, по мнению философа, во многом спровоцировал Февральскую революцию, а Ленин В. И. организовал Октябрьскую. У Булгакова Москву поджигают подручные Воланда, который одним из своих прототипов имеет Ленина – угадайте, кто).
     Сам Шестов часто полемизировал с голландским философом Б. Спинозой (1632-1677), утверждавшим в «Богословско-политическом трактате» (1670), что тот, кто подвергает критике возможности человеческого разума, свершает «оскорбление величества» разума. У Булгакова это латинское название сохранилось среди подготовительных материалов к «Мастеру и Маргарите»: Понтий Пилат, инкриминирующий Иешуа Га-Ноцри нарушение закона «об оскорблении величества», пародийно уподоблен Спинозе, не допускавшему никаких сомнений в величии разума. Прокуратор чувствует надрациональную правоту нищего философа, но не хочет принять ее, опасаясь за себя – непременного доноса первосвященника и возмездия Тиберия, т. е. исходя из вполне рациональных оснований…

Материал подготовлен
главным библиотекарем по краеведческой работе
А.А. Медведевой

Назад